Шрифт:
Вторым кругом, позади, стояли посадские и крестьяне. Им тоже были интересны упражнения, и время от времени кто-нибудь из парней просил разрешения попробовать. Фриц неизменно разрешал и проделывал со смельчаком то же, что и со стрельцами.
— Фриц! Фрицушка! А мне-ка спытать дай.
Немец обернулся. К нему сквозь толпу протиснулась Наташа, та самая беленькая дочка убитого костоправа Захара.
Девушку встретили взрывом хохота.
— Ой, глянь, мужики, какой боец-то у нас сыскался!
— Ну, вот этот-то стрелец нашего немца враз уложит!
— Натаха, а ты поднять-то энту оружию сможешь? Гляди, не переломись!
— Да ее рядом с той лебардой и видно не будет!
— Точно, ты, Натах, ее в землю воткни — так и спрячешься за нею!
Девушка пропускала шутки мимо ушей с удивительным молчаливым достоинством. Просто подошла и протянула руку.
С того дня, как Наталья вынула пулю из его раны, Фриц видел ее нечасто. Дважды она делала ему перевязку, немец благодарил ее, она, само собой, не понимая ни слова, кивала. И тоже что-то говорила в ответ, улыбаясь и обнаруживая на круглых щечках чудесные маленькие ямочки, которые отчего-то приводили Фрица в необъяснимый восторг. Пару раз они сталкивались на стене, куда отважная девчушка приходила, чтоб менять повязки с целебной мазью получившим ожоги пушкарям. Потом он, узнав через Григория, что после смерти отца девушка осталась одна, приносил ей дрова. Майер усердно учился говорить по-русски, и кое в чем Наташа помогала ему. Он тыкал пальцем в какой-нибудь предмет, а девушка называла его. И потом, к изумлению Фрица, спрашивала, как то же самое сказать по-немецки. Для чего ей это? Она же не будет жить в немецкой крепости…
— Nein! — возмущенно воскликнул Майер в ответ на Наташину просьбу дать ей алебарду. — Es ist nicht einen Spielzeug fur Madchen! [86]
Правда, в конце концов, согласился, но сам делал выпады с величайшей осторожностью. Стрельцы, видя это, перестали смеяться и, подмигивая друг другу, отпускали шутливые замечания:
— Гляди-ка! Бережет.
— А то как же? У нас, окромя нее, почитай, костоправов и не осталось — кто убит, кто помер. А те, кто учится у нее — так когда они выучатся-то… Как не беречь?
86
Нет! Это не игрушка для девушки! (нем.).
— Само собой. Да только ли потому? Может, понравилась она немцу…
— А что? Девка справная. Маловата только, да тонка больно — взяться не за что, зато с лица — чистый пряничек!
Наташа слышала эти замечания, но с истинно воинской выдержкой не замечала их, и, в конце концов, сама уронила алебарду.
— Фу-у! Тяжеленная какая!
— Ти меня побеждай! Фриц капут, — воскликнул Фриц.
Наблюдавший с высоты Фроловской башни воевода, конечно, слов не слыхал, до него долетал лишь дружный смех и отдельные громкие возгласы. Но смысл происходящего был понятен…
Тут позади послышалось тяжкое дыхание, и воевода обернулся.
Под напряженными взглядами охраны к нему полз на коленях тучный старик с растрепавшейся по богатому кафтану седой бородой, с красным, потным на морозе лицом. Он даже шубу свою скинул на лестнице, с трудом взбираясь к верхней площадке башни.
Михаил знал этого старика. Да и видел недавно — знатный дворянин был одним из тех, кто на соборной горке высказывался против запрещения закупать запасы хлеба. «У меня семья большая! Сынов взрослых двое, четыре дочери, одна уже вдовая, да с дитем! Жена, сестры ейные… И как же нам зиму выживать?!» «А бедняки как ее проживут?» — осадил тогда дворянина таможенный голова Туренин и тем положил спору конец.
А вчера именно сыновья многосемейного старика, близнецы Ефим и Никодим, закололи часовых у Молоховских ворот и бежали к полякам.
— Прости, воевода! — теперь Михаил видел, что по лицу старика струился не только пот — лицо его было в слезах. — Прости меня, грешного! Иродов породил, иуд окаянных! Срам навечно на роду нашем!
— Полно тебе, Егор Ефимович, — Шеин наклонился, с усилием поднял его на ноги. — Полно…
Он не знал, что еще сказать.
Тут снизу раздался мощный взрыв хохота, и он невольно оторвался от старика, шагнул в сторону. На Фрица наступала, легко рубя алебардой, держа ее словно вилы, дородная простая баба, видно из крестьянок. Немец пятился — вроде бы шутливо уступая, а может, и растерявшись. Отвлеклась на это зрелище и охрана.
Шеин спохватился, когда было поздно.
Отец перебежчиков, продолжая беззвучно бормотать в бороду: «Породил иуд, срам на мне вечный!», добрел до края площадки, до самого просвета между зубцами башни и, тихо перекрестясь, беззвучно ушел в пустоту.
Воевода ахнул, метнулся к стене, свесился вниз… и в сердцах ударил кулаком по камню.
Чтобы сраму не имати!
(Продолжение)
— Здравствуй, Катерина! Почто пришла? Важное что-то?
Григорий сел на постели, нечаянным движением поправляя рубаху. Кажется, так уже было? Почти так. В день перед первым приступом.
— Прости, Гриша…
Вот так новость! Он для нее уже просто Гриша. Приятно, что говорить. Но к чему? Во что на сей раз играет эта сумасбродка? Ведь видит, знает, что он не может не смотреть на нее, наверняка догадывается, каково ему скрывать свои чувства! И что же? Наслаждается? Тешит гордыню? Ждет, что он будет у ее ног валяться, как добросердечный бедняга Андрей Дедюшин? Ну, это напрасно!