Шрифт:
— Вот они! — воскликнул Санька.
Все пятеро, один за другим, выскочили из траншеи и бегом ринулись к стене. Причем двое успели помахать троице, во все глаза смотревшей на них сверху…
Оглушительный выстрел пушки был слышен и снаружи, на поверхности, хотя наблюдатели не могли видеть того, что произошло в подземелье.
Менее секунды потребовалось раскаленным газам, чтобы через подземную щель ворваться в польский подкоп. И поначалу могло показаться, что вслед за грохотом пушки ничего не последовало… И лишь спустя почти минуту очень далеко, там, на польской стороне, из-под земли вырвался и стал разрастаться клуб оранжевого дыма. Еще несколько секунд — и скорченные темные фигурки стали выскакивать из тоннеля.
Одна за другой струйки оранжевого дыма вырывались из-под земли, выдавая присутствие отверстий, прорытых из тоннеля для доступа воздуха.
Пушкари только того и ждали. Они деловито перебегали от одного отверстия к другому, опуская под землю мешочки с зажженными фитилями. Увлекшись этим занятием, осадные люди едва успели отбежать, как поочередно загремели подземные взрывы, из отверстий фонтанами полетели земля и мелкие камни. Самый сильный взрыв грянул едва ли не под самой стеной. Скорее всего, поляки уже успели натаскать туда пороху.
Однако сейчас такой заряд оказался для крепости безвреден — хотя вздыбленная земля взлетела едва ли не до площадки, с которой Гриша, Фриц и Санька наблюдали за пушкарями…
И вместе с тучей земли, камней, обломков бревен, которыми поляки укрепляли тоннель, взмыл человек в широкополом плисовом камзоле, с развевающимися жидкими и длинными волосами. Он вопил так, что его было слышно даже сквозь заполнивший все окрест грохот.
Рухнув с высоты крепостной стены, счастливчик угодил в воронку с водой, и, разбив тонкий ледок, окунулся с головой. Но тотчас выскочил, завертелся на месте, отряхиваясь, как собака, и что есть духу помчался к своим, к полякам, уморительно вскидывая нескладные тощие ноги.
Григорий вытащил из-за пояса пистоль, приложился, выстрелил. Мимо.
— Вот ведь живучий! — расхохотался Колдырев. — Ни порохом его не взять, ни пулей.
— Это — инженер, специалист по петардам! — смеясь вместе с товарищем, пояснил Фриц. — Француз. Его Рене зовут. Рене Луазо.
— Францу-уз? — вытаращился на друга Григорий. — Ну тогда я — король Швеции.
— Не понимаю?
— Видишь ли, друг мой Фриц, в таком состоянии человек, надо думать, должен вопить на своем родном языке.
— Само собой, — кивнул немец. — А что?
— А этот вопил по-английски. «Я пропал!», «Я погиб!», «Спасите!» и еще что-то. Все по-английски.
Фриц тотчас вспомнил, как Луазо провалился в винный бочонок.
— A «help» — это на каком языке? — спросил он.
— На том же, на английском. Означает «Помогите». То же, что ваше «Hilfe».
— В таком случае я тоже слышал, как он орал именно на этом языке!
— По-английски? — Григорий вдруг нахмурился. — По-английски… Хм, любопытно… — А скажи-ка, друг Фриц, в войске Сигизмунда англичане есть?
— Нет, — уверенно покачал головой Майер. — Не любят они в наемники идти. В Англии кто посмелее — на флот записывается на каперское судно и там пиратствует под королевским флагом. Это дело — много доходнее, чем наемником. А вот шотландские капитаны у Сигизмунда есть… А что?
— Мой купец, которого убили, был англичанин, — медленно проговорил Григорий. — И письмо непонятное писал другу-англичанину. И тут француз, который, скорее всего, никакой не француз, а самый что ни есть англичанин…
Майер еще раз глянул в сторону взорванного подкопа.
— И о чем это говорит?
— Понятия не имею… Опять случай?..
Фриц положил руку на плечо Саньки, с интересом слушавшего, но, разумеется, не понимавшего разговора друзей.
— Вот, Алекс, это есть тфой первый… Гриша, как есть «ein grosser Sieg»?
— Победа. А и точно — Сашкина победа-то! Воеводой быть тебе, Александр!
Плод трудов инженера, который числился в польском лагере как француз Рене Луазо и подозрительно хорошо ориентировался в системе подземных ходов вокруг крепости, оказался менее прочен, чем его создатель. За несколько минут земля осела на протяжении длинной ломаной линии, протянувшейся от расположения поляков почти до самой стены.
В образовавшийся ров начала сочиться вода, а наутро лишь полоска льда напоминала об этом случае на подземной войне.
Чтобы сраму не имати!
(1609. Декабрь)
Первого декабря тысяча шестьсот девятого года от Рождества Христова архиепископ Сергий записал в своей летописи:
«Милостью Божией крепость Смоленская пережила два с половиной месяца осады вражьей. Было в начале врагов более нашего значительно, теперь, может статься, их уж и вдесятеро раз более, ежели только не станет вскоре в сотни раз превосходить их число наше. Гибнут люди смоленские не только в битвах. Многие мрут и от болезней.
Был недавно у нас большой падеж скота, коему не хватает сена. Резать своих коров да свиней крестьяне сразу не пожелали, вот и лишились их. Туши побросали в ров крепостной, и ныне воронье да галки над ним кружат тучами, ночами же прибегают из лесу лисицы. Тех птиц и зверей люди, от нехватки пищи сильно страждущие, бьют из луков, а после выходят и собирают добычу. Верно, от мяса тех наевшихся падали лис да галок многие болезни и происходят…
Чтоб нужды осадных людей да посадских переселенцев облегчить, воевода новые указы прописал, кои ныне дьяк на Соборной горке [78] прилюдно зачитывал. Блюдя в осадных людях твердость повиновения и в крепостной обороне послушение, приказал воевода всем дворянам, службу нести способным, самолично в свой черед на стражу заступать, и слуг вместо себя впредь в ту стражу не посылать. А нарушение приказа сего карать жестоким посечением плетьми. Многие дворяне из-за гордыни своей возроптали, но ослушаться не смеют.
Наймы за жилье, кои поначалу взимали иные из тех, к кому пришлых подселили, воевода отменил, отныне будут пришлые жить в крепости безплатно.
В речках городских запрещено стирать белье по средам, пятницам и воскресеньям, дабы сберечь для питья добрую воду.
Зима будет, по многим приметам, морозной. Пошли нам, Господи, сил пережить сию зиму, град наш отстоять и врагу не дать надругаться над землею и верою нашими!
Молюсь денно и нощно о воеводе, ратных людях его, обо всех, кто бремя сие несет. И о заблудших душах тех, кто сего бремени не вынес… На сей неделе третьего дни два сына дворянских, крепких и статных, близнецами рожденные братья, подобрались на рассвете к страже у Молоховских ворот и в спину тех стражников закололи. После же бежали из крепости во вражий стан. Прости Господи их души и воздай им по делам их!»
78
Соборной горкой называли возвышение в центре главной площади Смоленска, в центре которого стоял Мономахов собор.