— Спасибо, Катерина, — сказал Колдырев и даже без всякой натуги улыбнулся. — Я примечал, что Лаврентий ко мне больно пристально приглядывается. Да и прав он. Слыхала ведь, поди, что в крепости крыса шныряет?

— Предатель-то? Как не слыхать… Да только как же он может тебя подозревать?!

— А почему не может?

— Да потому, что сразу видно: ты свой. Я же вижу! И Миша видит…

Григорий разулыбался еще шире:

— Главное, что ты. И о чем они еще говорили? Раз уж начала, так досказывай.

— Доскажу. Когда Лаврентий сказал, что ты… что вы можете что-то там выдать полякам, Миша ответил: «Если дело сделают, стало быть, никакого сговора с Сигизмундом у них нет». Лаврентий ему: «Уверен?» А Михаил: «Уверен, конечно. Ни ради каких угодно наших стратег, вообще ни ради чего на свете польский король на такой невиданный позор не пойдет! Так что проверка будет надежная: вернутся с тем, за чем пойдут, выходит, не предатели они».

— И что Логачев сказал на это? — спросил Григорий.

— Логачев лысину потер — он всегда лысину трет рукой, быстро так, туда-сюда, когда в чем-то его сомнения берут. Поблестел стеклышками, а после согласился. Но если вас убьют?

— Вряд ли. Фриц хорошо знает польский лагерь. Мы легко сойдем там за своих. А охранение у них слабое — расслабились они за зиму, и вылазок наших давно уж не было.

Катерина подняла к глазам платок, промокнула слезы. Долго, пристально смотрела на Гришу и вдруг… Он даже не успел понять, когда ее руки оказались на его плечах, она прижалась к нему, а мокрое, зардевшееся лицо оказалось совсем близко… Так близко, что его губы нежданно-негаданно соприкоснулись с ее губами.

— Ка…

Григорий хотел сказать «Катя», но не смог, — жаркая волна накрыла его, и все вокруг куда-то полетело, словно низкая светелка раскрылась в зимнее ночное небо, и это небо унесло с собой его и ее.

На пальцах отведенной в сторону Катиной руки повис православный крестик.

Он, не раздеваясь, опрокинул Катю на постель, упал сверху, захлебываясь горячим, властным, как сама жизнь, желанием… Григорию казалось, ни разу в жизни не желал он женщину с такой силой.

Внезапно волна вожделения оглушила его, и он, будто неопытный подросток, резко расслабился, раньше, чем его тело, самопроизвольно содрогнувшись, дало этой волне выход.

— Все, да? Ты что, все, милый? — жаркий Катин шепот привел его в чувство. — Григорий вдруг опомнился.

Катя смотрела снизу вверх, и теперь в огромных глазах темнел испуг.

— Что-то не так? Я что-то сделала плохо, да?

— Нет-нет, все хорошо. Это я… ну, я просто подумал, что не надо так… сразу… не сейчас, короче…

Колдырев резко отстранился от Катерины. Девушка дрожала с ног до головы.

— Тебе холодно, Катя? — глупо спросил Григорий. — Погоди, я сейчас…

Он нащупал на кровати меховой тулуп, которым прикрывался поверх одеяла, и укутал им Катерину.

— Гриша! Почему? Ты что — не любишь меня? Не желаешь больше?

Он просунул руку под волчий мех и погладил ее плечо.

— А сама ты отчего захотела? От того, что боялась: меня убьют? Да? Просто жалко меня стало?

Катерина вздрогнула:

— Тебя не убьют!.. Но я… я хотела, чтобы мы уже сейчас стали одним целым. Навсегда.

Григорий счастливо выдохнул.

— А мы, считай, уже стали. Почти. Я люблю тебя, Катя. Вернусь, попрошу у воеводы твоей руки, и мы обвенчаемся. И тогда, перед Богом, я назову тебя женой… Хочешь ли этого?

— Всем сердцем хочу! Но, Гриша… Ныне же пост Рождественский. Кто ж нас обвенчает?

Григорий рассмеялся. А ведь он об этом и позабыл!

— Катя, владыко Сергий в храме говорил, что воины во время войны от поста освобождаются. Все как положено сделаем… А пока ты лучше иди. Иди.

И на прощание Григорий сделал то, чего ему так давно хотелось, — поцеловал белый шрамик на ее щеке.

— Вечер тебе добрый, Варюшка! Как живешь-можешь?

— Доброго и тебе вечера, Андрейко! Уж не вечер, а ночь на дворе. Живу лучше всех. Садись к печурке поближе. Я только-только растопила. Но ничего: хоромы невелики, сейчас тепло будет.

Перебравшись из обреченного посада в крепость, стрельчиха Варвара получила взамен избы старую бревенчатую баню, прилепившуюся во дворе купеческого терема. Ограничение в дровах вынуждало даже богатые семьи пользоваться банями совместно — одной на две-три семьи, и освободившиеся баньки были отданы беженцам. Воспользоваться правом на собственное жилье как вдове погибшего в сражении стрельца помог Андрей Дедюшин.