Ричард помолчал, поджав губы.

— Откровенно говоря, вы предназначены для удобства колонистов. Я не знаю точно, почему правительство приняло такое решение, — может, просто потому, что из Англии выслано слишком много мужчин, а это не способствует росту населения. В прежних колониях часто вспыхивали мятежи, люди, для которых не осталось ничего святого, бежали обратно на родину. А здесь, на краю света, им нечего и мечтать об Англии, даже если они поднимут мятеж или попытаются сбежать. Англии каторжники не страшны. Защищать надо только их тюремщиков, а также жен и детей тюремщиков. — Он сделал паузу и заглянул в глаза Китти. — Когда рядом нет женщин, мужчины превращаются в диких зверей. Следовательно, женщины необходимы, чтобы край света стал подобием обширной английской тюрьмы. Других объяснений я не нашел.

Нахмурившись, Китти вслушивалась в его слова и пыталась осмыслить их: Ричард утверждал, что ее увезли на каторгу лишь для того, чтобы она ублажала мужчин.

— Значит, мы — ваши наложницы, — сказала она. — Так вот почему матросы с «Леди Джулианы» называли нас шлюхами! А я думала, они считают, что всех нас приговорили к каторге за проституцию, и потому удивлялась. Среди нас было больше всего воровок, а также женщин, которые прятали краденое или убивали людей. Некоторые из них утверждали, что блуд — вовсе не преступление, и злились, когда их называли потаскухами. Но теперь я понимаю: матросы намекали, что в будущем нам так или иначе придется стать шлюхами. Я права?

Ричард отвел глаза и вздохнул.

— Знаешь, — наконец заговорил он, криво улыбаясь, — будь моя дочь жива, сейчас ей было бы столько же лет, сколько и тебе. И она была бы такой же несведущей — как добрый отец, я позаботился бы об этом. Как тебе жилось прежде, Китти? Кто твои родители?

— Мой отец был фермером-арендатором из Фейвершема, — с гордостью отозвалась она, вздернув подбородок. — Мама умерла, когда мне было два года, и отец нанял служанку, чтобы она присматривала за мной. Он умер, когда мне исполнилось пять лет. Ферму отдали другому, потому что у отца не было наследников, а меня отправили сначала в церковный приют, а потом в Кентербери.

— Ты была единственным ребенком в семье?

— Да. Если бы папа остался в живых, меня научили бы читать и писать, а потом отдали бы в жены фермеру.

— Но вместо этого ты попала в приют и осталась неграмотной, — негромко закончил Ричард.

— Да. Поскольку у меня ловкие пальцы и зоркие глаза, меня научили вышивать. Но вышиванием я занималась недолго — это слишком тонкая работа для пальцев взрослого человека. Я вышивала, пока мне не исполнилось семнадцать лет, а потом вдруг выросла, и меня отправили в Дептфорд. Там я стала помощницей кухарки.

— И долго ты там пробыла?

— Пока меня не арестовали. Три месяца.

— Как вышло, что тебя арестовали?

— В поместье в Дептфорде жили четыре девушки-служанки — Бетти, Энни, Мэри и я. Мы с Мэри были ровесницами, Энни недавно исполнилось шестнадцать, а Бетти — двадцать пять. Хозяин и хозяйка спешно уехали в Лондон, а мистер и миссис Хобсон разыскали портвейн и напились. Кухарка заперлась у себя на чердаке. У Бетти как раз был день рождения, и она предложила нам пройтись по лавкам. Прежде я никогда не бывала в лавках.

Ричард не мог оправиться от изумления. Он казался самому себе начальником работного дома, пожилым и властным человеком, безучастно выслушивающим эту глупую историю. А история и вправду вышла глупой — настолько, что ее было бы немыслимо рассказать в суде, если бы кто-нибудь попросил. Но никто не удосужился просить.

— Неужели тебя ни разу не отпускали погулять из работного дома?

— Нет, никогда.

— А ведь в дептфордском поместье у тебя наверняка был выходной день.

— Меня отпускали на полдня раз в неделю, но выходные у меня и других служанок не совпадали, поэтому я всегда уходила гулять в поле. И в день рождения Бетти я бы лучше прогулялась по полю, но она высмеяла меня и назвала деревенщиной, вот я и пошла с ними.

— И в лавке ты не устояла перед соблазном, так?

— Пожалуй, да, — с сомнением отозвалась Китти. — Бетти купила бутылку джина, и мы пили его все вместе по дороге. Я не помню, как мы зашли в лавку, не помню, что случилось потом — только вдруг люди вокруг меня закричали, и откуда-то появился судебный пристав.

— Что же ты украла?

— На суде сказали, что муслин в одной лавке и клетчатую льняную ткань в другой. Не знаю, почему именно эти ткани, — ведь мы были одеты точно в такие же платья. Судья сказал, что десять ярдов муслина стоят четыре шиллинга и шесть пенсов, хотя хозяин лавки твердил, что цена муслину — самое меньшее три гинеи. В краже льняной ткани нас не стали обвинять.

— Ты раньше пила джин?

— Нет, я впервые попробовала его в тот день. Мэри и Энни тоже никогда не пили. — Она содрогнулась. — И я знаю точно: больше я его и в рот не возьму.

— Всех вас приговорили к каторге?

— Да, к семи годам. Когда суд закончился, нас всех отправили на «Леди Джулиану». Наверное, мои подруги где-то здесь, на острове. В море меня постоянно рвало, я ослабела, и они не стали ждать меня, когда нас высадили на берег. А в трюме «Сюрприза» было всегда темно.