– Вот же ж блядь переебская, - покачал головой.
– Пытался куснуть, да зубы потерял. А ты ешь, ешь, Alexzander.

Сашенька погрыз ляжку, горошку поклевал - сытый.

– Ну-с, с Богом.

Дядя Baziley поднялся из-за стола, бзднул продолжительно.

– Пошли.

Коляска уже ждала.

Василий Львович дал по шее дрыхнущему ваньке. Ванька встрепенулся, наддал лошадям. И замелькали дома, заборы, деревья, мосты, разноцветные барышни, напомаженные господа, люди, и прочая и прочая. Чуден ты, Пемтембург, ранним утречком. Прохладен, как светский хлыщ, соблазняющий юную дуреху. Слова лишнего не скажешь, движения лишнего не сделаешь, а вот смотри ж ты, уже соблазнил дуреху, обрюхатил, да и укатил на Кавказ в картишки дуться да ебать мохнатопиздых черкешенок. Дуреху родители - на ярманку невест, где ее прихватит в дополнение к чистопородной каурке старый полковник с провалившимся носом, будет ее поколачивать да попрекать сынком - таким же, как ты, задумчивым малахольным байроном. Ах, Пемтембург!

Остановилась коляска у кирпичного трехэтажного дома, с балкончиками, которые поддерживали голые атланты. Красиво как!

Вошли. Батюшки-светы. Ковры да золото, золото да ковры. Картины, гардины, кадушки с растениями, статуи. Присутственное место. Главное Управление Его Императорского Величества Лицеями. Жмутся к стеночкам, ослепленные роскошеством, просители, серенькие, несчастные.

Дядя Baziley и тот струхнул - в Москве такого шику не видывал. Жмется к стеночке Василий Львович, брюшко втянул, подбородок слюной умаслил, и, кажись, сам не рад уже, что вызвался проводить Alexzandera. Сашенька вслед за дядей вдохнул робости, витающей в воздухе. К стеночке, к стеночке.

– К стеночке, не толпитесь, - прикрикнул пробегающий по коридору чиновник зазевавшемуся дворянчику, ведущему за руку тощего прыщавого юношу. Дворянчик отпрянул и - к стеночке. Тощий юноша очутился неподалеку от Сашеньки. Нос длинный, прямой, уши торчком, грудь узкая, бледный, как смерть.

"На Кольку-вороненка похож"- подумал Сашенька.

– Прошение подавать?
– между тем, поинтересовался прыщавый, брызнув на Сашеньку слюной.

– Угу.

– Я тоже, - прыщавый шмыгнул носом, перенеся в рот комок соплей, огляделся, собираясь харкнуть, да опомнился. Пожевал добро, проглотил.

– Кюхельбекер, Вильгельм Карлович, - представился.

Сашенька пожал протянутую руку.

– Пушкин, Александр Сергеевич.

– Пойдемте, Alexzander, - нетерпеливо бросил Василий Львович и засеменил по коридору. Сашенька - следом.

Василий Львович заглянул в один из кабинетов:

– Здравия-с желаем-с, привел недоросля-с по вопросу прошений-с.

– Ждать, - был ответ.

Ждали у дверей долго - дядя Bazileу уселся на стул, а вот Сашеньке пришлось стоять - ноги заболели, спина, пить захотелось.

Вошли, наконец. Сашенька увидал похожего на птицу господина при золотых эполетах. Господи Боже, это же Царь!

– Мы к Ефрему Ефремовичу-с, - доложил Василий Львович.

– Ефрема Ефремовича нет, - коротко и с некоторой злобой отозвался господин в эполетах.
– Я за него. Карл Аристархович.

Дядя Baziley замялся.

– Вот, Карл Аристархович, изволите видеть, племянника привел-с, так сказать. На обучение-с для службы Отечеству.

– Кто таков?

– Пушкин-с.

– Дальше.

– Александр Сергеевич.

– Экой черномазый.

– Да-с, - Василий Львович захихикал.
– Правы, Карл Аристархович. Мальчишка - потомок Ганнибала, Абрама Петровича, Арапа Петра Великого.

Карл Аристархович кивнул клювом.

– Знаю, знаю.

Помолчал, ковыряя длинным ногтем плешь. Василий Львович грузно дышал.

– Фамилия-то известная, - наконец, подал голос птицеобразный.

– Известная, известная, - радостно подхватил дядя Baziley.

– Известная, - выдохнул, сам с собой соглашаясь, Карл Аристархович и понизил голос.
– Вот только не видать вам Лицея.

– Как так?
– вознегодовал Василий Львович.

– А вот так. Места-то раскуплены. Кое-кто деревеньку целую заложил, лишь бы сына на государево обучение устроить.

Сашенька заплакал.

– Блядь, - вырвалось у Василия Львовича, и в испуге он прикрыл рот ладонью.

– Вот именно, - согласился Карл Аристархович.
– Место в Лицее тепленькое, как блядь, каждый норовит пристроиться.

Карл Аристархович с жалостью взглянул на плачущего Сашеньку.

– Разве что...

– Да?
– подался вперед Василий Львович.
– Говорите, не томите.

– Разве что я вам уступлю место, предназначенное для моего сынка.

– Как благородно, как возвышенно!
– воскликнул дядя Baziley, вздымая руки небу.

– Но за это...

Василий Львович и Сашенька замерли.

– За это я хочу, чтобы вы выпороли меня, - покраснев, как вареный рак, признался Карл Аристархович и достал из-под стола плеть, усиленную свинцовыми вставками.