В шеренге рядом с Сашенькой - Кюхля. Тот спокоен. Лыбится.

Пущин, Дельвиг, Бакунин, Кукольник, Броглио, Вольховский, Горчаков, Гревениц, Данзас, Есаков, Илличевский, Комовский, Корнилов, Корсаков, Корф, Ломоносов Сергей, Мясоедов, Ржевский, Саврасов, Стевен, Тырков, Юдин, Яковлев. Все в сборе.

– Господа лицеисты.

Голос у Малиновского грубый, похож на лай простуженного пса.

– В нашем беспримерном учебном заведении произошло вопиющее преступление. Вот этот человек, - директор кивнул на дворника, жующего козявку, - пострадал от рук. Вернее, не от рук...

Директор побагровел, мучительно подыскивая слова.

Сашенька со страхом покосился на Кюхлю. Кюхля едва сдерживал смех.

– Не от рук, - кашлянул Малиновский.
– В общем, кто-то из вас совершил... Вернее, не кто-то, а владелец сей простыни...

– Василий Федорыч, - подал голос дворник.
– Можно я скажу? По-свойски?

Директор взглянул на дворника.

– Валяй, Сидор.

Дворник Сидор взял из рук Малиновского простынь, потряс ей в воздухе, как флагом.

– Слушайте, гниды.

Директор поморщился.

– Один из вас ночью забрался ко мне в каморку и выеб меня в сраку.

Лицеисты захохотали.

– Господа, - строго одернул директор.
– Ведите себя подобающе.

– Вы, суки, думаете, просто дворник, можно драть в очко, а я здесь пораньше этого петуха, - дворник кивнул на директора.

– Сидор, - просительно промолвил Малиновский.

– Заткнись.

Дворник распалялся. Глаза его метали молнии. Он воистину был страшен.

– Вы думаете, маленький человек, права не имеет, тварь, поди, дрожащая? А я здесь двадцать лет мету. Царица, сама царица с дочками мимо проходит. "Метешь, Сидор?". "Мету, ваше анпираторское величество". И поцалует меня в макушку императрица. А потом приходит в дворницкую. Тело белое, царское, простыми лапами не щупаное.

Дворник закашлялся, с ненавистью глядя на воспитанников.

– Вот этими лапами, - Сидор воздел руки к небу.
– Этими лапами щупал императрицыны сиськи и пизду.

– Сидор, - поморщился директор.

– Пасть заткни, - огрызнулся дворник.
– Я ебал императрицу и дочек ейных. Да и сам царь моего уда отведал.

Сашенька почувствовал, что Кюхля дрожит.

– И вот нашелся из вас какой-то, из молодых, раб исканий, - дворник грязно выругался, сплюнул в траву сопли, - кто решил, что может выебсти дворника.

Сидор, держа в руках простынку, прошелся вдоль шеренги.

– Ты?

Заорал вдруг, остановившись около Кукольника.

– Никак нет-с, господин дворник, - пролепетал Кукольник, став белее той самой простынки.

Дворник продолжил свой обход.

– Ты?

Дельвиг успел промолвить: "Нет" и рухнул без сознания.

Дворник зашагал дальше. У Сашеньки сердце билось, билось, да и замерло. Боженька, пронеси, боженька, спаси.

Не пронес, не спас.

Вот он, дворник. Навис над Сашенькой, как гора. Сверлит Сашеньку черными глазами из-под бровей, похожих на кусты. Пахнет от него мочевиной и водкой.

– Ты?
– хрипло, жестко.

Сашенька сглотнул.

– Ты, гнида?

– Это, это... он.

– Врет, - заверещал Кюхля.

Да поздно. Лапа дворника - цап Кюхлю за шиворот форменной курточки, да и выволокла в центр площадки.

– Кюхельбекер, не ожидал от вас, - скорбно покачнулся директор Малиновский.

– Это не я, Василий Федорович, - заливался слезами Кюхля.
– Это обезьяна. Это Пушкин.

– Негоже на товарища клеветать, - сурово молвил директор.
– Это лишь усугубляет вашу вину.

Малиновский покачал свое грузное тело, перекатываясь с пятки на носок.

– Ума не приложу, что с вами делать. По уставу телесные наказания в Лицее запрещены.

– Василий Федорович?

– Да, Сидор?

– Отдайте его мне. Временно, знамо.

Рука дворника прошлась по жопе Кюхли, пощупала яйца. Кюхля открыл было пасть для крика, да издал лишь тонкий стон.

Директор нахмурил лоб.

– Что ж, пожалуй. Бери, Сидор. Но вечером он должен быть в своей постели. В сво-ей постели, Сидор.