Он чувствовал себя сейчас зверем, которого охотники взяли в загон. Сердце его колошматилось о ребра посаженным в клетку затравленным волчонком, пока он бежал по четырнадцатой.

 - Что случилось, брат?! — окликнули его возле одного из домов четверо мужиков с желтыми повязками на руках — местный анти–снукерский патруль.

 Кит, не отвечая пронесся мимо них, посеяв, кажется, панику, потому что мужики выскочили на середину дороги и стали озираться по сторонам. Огнестрела у них, наверное, не было, иначе они бы не вели себя так суматошно.

 Кит добежал уже до пересечения с двадцать седьмой, а ни сигналы полицейской сирены, ни свет фар так и не нарушили влажной и сумрачной вечерней тишины.

 Он повернул направо, обошел кинотеатр, заходя со двора. Там, возле туалетов, притулившихся к зданию, давным–давно сделан был в стене пролом. Именно через эту брешь попадали в здание все желающие, поскольку через центральный вход пройти было невозможно — его так же давно завалили изнутри грудой кресел из зрительного зала, кучей выбитой из пола плитки и другим хламом.

 Пролом в стене давал доступ в подвал, попетляв по которому, среди хранилищ, мастерских и еще каких–то помещений, можно было попасть либо в буфет, либо в раздевалку малого зала. Дальше можно было либо выйти из буфета в фойе, либо двинуть по круговому коридору вокруг малого зала — до большого.

 Про этот кинотеатр и особенно про его большой зал ходили самые разные страшилки. Самой популярной была байка про то, что ночью из дыр огромного экрана ползут в зал самые разные тени — призраки наиболее ужасных персонажей когда–то давно показанных здесь фильмов ужасов и начинают крутить случайному зретилю свое кино, не сойти с ума от которого невозможно.

 Но самой страшные россказни ходили про хранителя кинотеатра — старого снукера Джо, который всю жизнь отработал здесь билетером, да про мальчика, заблудившегося однажды в подвальных лабиринтах…

 «И вот, вдруг, посреди ночи вспыхнул в зале свет и увидел он билетера. Лоб его сразу покрылся холодным потом и он попытался тихонько забиться под кресла. А билетер пошел сверху по проходу между рядами, и в руке у него был компостер, а на шее — рулон билетов. Он всегда так ходил, еще когда кинотеатр работал.

 И вот, идет он, значит, а тот парень трясется под креслами и даже глядеть в сторону хранителя боится. Говорят, что и нельзя на него смотреть, потому что он чувствует взгляд и сразу кричит: «Приобретите билет! Нельзя без билета!» И вот тогда тебе уже полный писец.

 В общем идет билетер, хромает, волочит ноги кое–как от старости, — топ, топ, топ, — а этого чувака уже натурально колотит от страха, зубы стучат. И когда дошел билетер до него, то не выдержал парень и посмотрел хранителю в лицо. А лицо у него желтое–желтое, как снук, и всё в дырках от червей, которые в нем ползают. Ну и все, хранитель чувака сразу засек и орет: «Приобретите билет, молодой человек! Нельзя здесь быть без билета!» Ну, парню–то деваться некуда, он ему деньги сует, а тот хвать его за руку и компостером ему горло пробил. Кровища фонтаном, а Джо знай себе лыбится. В общем, больше того парня и не видели».

 Все эти россказни Кита сейчас не волновали, хотя и сидели где–то в подсознании мелким ознобом. А вот подвал, который предстояло пройти, действительно мог вселить страх в кого угодно, особенно ночью. И не потому, что в этом подвале умер не один снукер или бездомный, чьи души, говорят, так и блуждают по пустым темным коридорам, а — потому, что собирались в его бесконечных темных секциях самые отъявленные местные бандюки. Сюда они привозили, говорят, своих жертв, не желающих отдать требуемое — для пыток и убийства. Ну, а копы в этот подвал никогда не совались — дурные они что ли.

 Кит осторожно, прислушиваясь и принюхиваясь, как хищник, зашедший в незнакомую местность, пробрался в разлом по скрипящей под ногами кирпичной крошке.

 Брешь в стене переходила в огромный пролом, образованный провалившимся или обрушенным полом, обломки которого рухнули вниз, в подвал. Спуститься туда можно было по составленным друг на друга металлическим ящикам и коробкам, в которых, говорят, хранились старые фильмы. Ступать по ним нужно было очень осторожно, не столько потому что они при каждом шаге качались, поминутно угрожая обрушиться и завалить собой незваного гостя, а потому, что каждый шаг отдавался в их пустых металлических внутренностях гулким эхом. А издать какой–нибудь звук в этой мрачной тишине было страшно.

 «Не буди тишину, если не хочешь оглохнуть» — вспомнил Кит то ли слова из какой–то книги, то ли строчку из песни.

 Хуже всего было то, что нормального фонарика у Кита не было, только зажигалка с подсветкой, чей чахлый синий лучик не столько освещал, сколько наводил тоску.

 Кое–как он достиг пола, очутившись в проходе, вдоль противоположной стены которого тянулись трубы самых разных диаметров. Если верить нарисованному кем–то и прикрепленному здесь же, на стене, кособокому плану подвала, этот проход был круговым и повторяющим расположенный над ним переход из малого кинозала в большой. Из этого кольцевого перехода можно было попасть в любую часть подвала через шесть отходящих от него коридоров, ведущих на три склада, в столовую для персонала, в ремонтные мастерские и в еще какое–то, никак не обозначенное на плане, помещение. Для того, чтобы попасть наверх, к залам, Киту нужно было сейчас пройти по переходу до столовой и через нее выйти к небольшому фойе, где на плане были отмечены два лифта. Лифты, разумеется давным–давно не работали, но подняться наверх можно было и по лестнице, обходящей шахты лифтов с двух сторон.