Клеветники обвиняют Братство в том, что оно затеяло кровавую междоусобицу. Чушь! Междоусобица - это распря между своими, а Поползай с его приспешниками никогда не мог быть своим для трудового люда. Скажу более - они и не люди вовсе, а трупные черви, омерзительные паразиты. Так что истребление их - вовсе не человекоубийство, совсем не усобица, а многотрудное лечение нашей, родной Руни.

Война - отвратительна и грязна, мне пришлось в молодости воевать, и я на это насмотрелся. Но если нет иного выбора? Тогда как?

Мы не начинали войны! Это нас двадцать пять лет обирали, унижали, убивали, порабощали. И все вокруг молчали. Все! Да что там «вокруг» - мы сами молчали. Тупо и покорно. Я? Да, тоже молчал... Безмолвствовал, когда рвали Рунь на клочки, когда к власти пришли озверелое ворьё, откормленные канцелярские крысы и наглые хозяйчики, когда на улицах городов наших разносилось: «Рунская свинья, прочь с дороги! На колени, свинорылый!».

Среди собравшихся вижу многих своих ровесников. Многие молчали и терпели лишения, когда шла осада Чистограда. Молчат и сейчас... Так пусть каждый из собравшихся здесь мысленно ответит себе - он свинья? Холуй? Согласен и дальше молчать, горбатиться на хозяйчика-лешелюба и терпеливо дохнуть, заливая предсмертную тоску брагой? Ну, тогда да - свинья и холуй, быдло и скотина. Не согласен - иди к нам в Братство.

Хочу, чтобы каждый понял: мы - на нашей земле. Чужой нам не надо, но на своей не позволим себя насиловать, грабить и убивать. Все! Хватит! Закончилось терпение. Отступать нам более некуда! Наша беда в том, что стали забываться эти слова... «Отступать некуда» - сказали Чёрные рати в последнем бою последней страшной Войны Кольца. Тогда к нашей земле самоуверенно, в наглой уверенности в победе топало с Заката воинство «свободных народов». Они тоже считали рунцев быдлом и безмозглыми рабами Чёрного Властелина. И как же удивились, когда Чёрные ратники, не сложив оружия, легли костьми до последнего. Ибо отступать было более некуда!

И мы отправились в поход на истребление лешелюбских крысиных стай потому, что нельзя было не идти. Потому что кончилось безволие, исчезло позорное бессилие. Их сменили отчаяние и ярость. Мы захотели жить сами и защитить жизнь детей. Мы вдруг пожелали жить на своей земле и по своим обычаям, а не по воле тех кто называет нас свиньями на бойне.

Внезапно собравшийся на площади народ шумно выдохнул в едином порыве: стоявший рядом с Браном Ждан Ратник, оттолкнув Учителя, прикрыл его собой. Сверкнувшая гадючьим блеском стрела сухо щёлкнула по пластине жданова панциря.

– Уводите Брана!
– крикнула Внята Тихая, длинным кошачьим прыжком соскочившая с крыльца прямо в ряды слушателей.
– Ребята, за мной!

Но она опоздала. В середине толпы забурлил водоворот, послышались яростные крики и, когда Внята с ратниками протолкались к этому месту, то увидели на брусчатке лишь растерзанные останки, в которых было трудно узнать человеческое тело. Из трупа торчали втоптанные в него обломки небольшого лешачьего лука.

– Ну, зачем вы так, люди добрые?
– укоризненно сказала Внята.
– Его же допросить следовало...

– Поторопились.
– вздохнул угрюмоватого вида чистоградец.
– Но нет худа без добра: теперь все мы ясно видим - если эта мразь так ненавидит Учителя, значит надо быть с ним. Записываюсь в вашу Рать, братья!

– И я! Я тоже!
– загудели стоявшие рядом.

– Почему же в «вашу Рать»?
– удивилась Внята.
– В нашу!

…-Значит, так...
– Внята Тихая обвела сидящих за круглым столом тяжёлым, хмурым взглядом.
– На всех наших советах мы всегда слушали, слушаем и впредь будем слушать Учителя. Мы привыкли к тому, что он всё знает и никогда не ошибается (помолчи, пожалуйста, Бран!). Пусть же сегодняшнее собрание станет единственным исключением, когда ему слова мы не дадим (молчи, прошу). Потому что сегодня я предлагаю раз и навсегда запретить Учителю появляться где-либо без надёжной охраны. Ждан, покажи.

Ждан Ратник швырнул на стол панцирную пластину.

– Почти пробита.
– злобно сказал он.
– А вот и наконечник, водяные его ковали. Острее бритвы, гадёныш. Эй-эй, в руки не берите, не видите - синим светится, верно отравлен.

– Обсуждать будем?
– осведомилась Внята.
– Учитель, тебе не давали слова... Нет других мнений? Значит, решено - никаких хождений в народ, пока не будет обеспечена полная безопасность. А уж этим я займусь со всей ответственностью, клянусь, дорогие мои братишки и сестрёнка!

4.

К дому, где поселился Бран, приблизились люди в распахнутых куртках, из-под которых выглядывали белые праздничные кафтаны с вышивкой. Тёмные кисти с крепкими пальцами резко оттенялись белизной рукавов. Первым степенно шествовал широкоплечий седобородый старец. Он нес пред собою что-то громоздкое, завернутое в расшитое солнечными кругами полотно.

За старцем следовала тройка парней. Они были похожи друг на друга и в то же время напоминали лицами старика, так что мысль о родстве сразу приходила в голову всякому, кто их видел. У каждого в руках тоже было по свёртку разных размеров. Парни, раскрыв рты, оторопело рассматривали простой дом, старое крыльцо, серые ставни, гнёзда ласточек, что во множестве ютились под крышей.