— Мандавошка вас забодай! — орал он. — Где вы, чудо-юдо, нарыли этих поставщиков?

Качеством продукции он уже не интересовался. Его заботила надежность и проверенность поставщика и производителя.

Как и Рокотова.

Последний лишь вышел на связь с Ясеневским, после чего получил добро на обещанное застолье.

— Я сейчас к вам присоединюсь, — пообещало начальство, любившее застолья — даже под пир во времена чумы. По тону Влада он понял, что тот уже наполовину справился с задачей.

— Мне нужны опытные химики! — вдогонку прокричал Рокотов. — Немедленно!

К слепоте привыкаешь неожиданно быстро.

Наверное, так происходит потому, что она кажется временным, преходящим дефектом. Вчера было видно, нынче нет — ну что же, пройдет.

Как будто порезал палец.

Примерно те же чувства испытывал и Коротаев, хотя умом понимал, что в его случае ситуация необратима. Он обречен на вечную ночь.

Правда, он все-таки верил в это не до конца.

Найдутся, сыщутся выдающиеся врачи — глазные Бакулевы и Акчурины; не сыщутся здесь — черт с ними. Он достаточно состоятелен, чтобы искать их на Юпитере и Марсе.

Он уже был готов согласиться на трепанацию черепа, против которой еще недавно так бурно протестовал, — если она предоставит ему хотя бы малейший шанс.

Но сильно подозревал, что трепанацию эту ему сделают абсолютно бесплатно и вовсе не в лечебных целях. Рано или поздно. И не в больнице.

И тут впервые он ощутил нечто вроде укола жалости к себе — вернее, к миру. Он любил эту красную звезду, Марс, но больше никогда ее не увидит.

В известном смысле это была метафора — вечная ночь, и небеса не случайно распорядились именно так, избрав для бывшего начальника службы безопасности именно такую участь.

Некоторые заслуживают ночи в мире ином, а некоторые — уже на Земле.

Впрочем, и у Коротаева был какой-никакой ангел-хранитель. Нет, не стоит так говорить об ангелах: какой-никакой. Все-таки это ангел.

Сколько времени прошло — часы? сутки? — а все сохранившиеся органы чувств Коротаева немедленно принялись за работу.

Темечко воспринимало чувствительную информацию, височные доли — слуховую, лоб напряженно готовился к действиям, а зрительная доля мозга и рада была бы воспринять информацию зрительную, изнемогала по ней, но не могла. Оптический сигнал не достигал ее.

— Чешется, — пожаловался он вдруг, указывая на повязку.

Вертолетчик не услышал и не отреагировал.

Зато штатный нейроофтальмолог метнулся к нему со всем участием, хотя пациент не мог лицезреть этого участия.

— Чешется, сука! — рявкнул Коротаев, и тут вздрогнул даже пилот.

В ответ на это доктор забрал в объемистую, судя по всему, горсть коротаевское ухо и вывернул так, что слепой заорал на весь вертолет.

— У меня предохранители повылетят, — сказал пилот, не оборачиваясь. — Нет, Земля, это я не вам. Конец связи.

— Так, — объявил доктор, усаживаясь поудобнее и полностью осваиваясь в сложившейся ситуации. — Еще одна «сука» или какое иное слово того же пошиба, к вашему дефекту прибавится новый. Я знаю, что чешется. Вы разве не из военных? Не можете потерпеть?

В камере Коротаеву приходилось терпеть еще и не то, но здесь сыграл фактор неожиданности.

— А клятва Гиппократа? — Он нашел в себе силы скривить рот в улыбке. — И где же он, ваш Гиппократ?

— Вы зря иронизируете над медициной, — заметил врач. — Сейчас я сделаю укол, и вам станет легче. Но марафету не ждите.

Лицо Коротаева исказилось.

— А-а-а, — протянул доктор, — это ставит все точки над i. Вы в курсе, куда направляетесь?

Врач излагал очень самоуверенно, наглости у Коротаева поубавилось.

— Догадываюсь, — буркнул он.

— Правильно. На бурильную установку. Кстати, как на ваш взгляд — пребывание там после проведения акции хорошо отразится на состоянии вашего здоровья? Может быть, к вам даже вернется зрение?

Коротаев содрогнулся, представив себе подземные ядерные взрывы.

Нет, этот доктор вовсе не прост. Его чин позволяет ему, невзирая на белый (белый?) халат, рассуждать о материях, в которых не до конца разбирался и сам пациент.

— Ну и? — пробормотал он.