– Возможно, его спугнули ваши люди.

– Возможно, его спугнули вы. Хотя почуять вас нельзя, может, вы что-то сделали. Вы больны, плохо себя контролируете.

– Вы же сказали, что я напрочь выложилась в той гостинице!

– Сам черт не разберет, что с вами иногда творится, - Ейщаров протянул руку и пощупал ее лоб прежде, чем Эша успела отпрянуть.
– М-да. Ладно, Миш, ты помоги остальным, а я пока отвезу нашу сопливую красавицу в местечко посуше. Присоединюсь к вам через полчасика.

– Опять меня в уборщицы?!
– возмутился водитель, яростно взъерошив свои светлые волосы и став похожим на очень громоздкого ежа.
– Желаю на передовую! Я бы в два счета отловил этого, - он ехидно скосил глаза на Шталь, - ковбоя!

– Я тоже желаю на передовую!
– просипела Эша.
– Просто дайте мне поездить вокруг! У меня же судьба такая - я тут же с ним столкнусь...

– Максимум, с чем вы сейчас столкнетесь, так это с воспалением легких, - Ейщаров сделал водителю нетерпеливый жест, и тот, укоризненно вздохнув, полез в дождь. Подождав, пока дверца за ним захлопнется, Олег Георгиевич немного помолчал, а потом вдруг влепил Эше пощечину. В этом мире пощечина была не такой болезненной, но гораздо более обидной.

– Вы опять деретесь?!
– взвизгнула Эша, прижимая ладонь к щеке, после чего предприняла дерзкую попытку расцарапать Олегу Георгиевичу лицо, но была тут же изловлена за обе руки и вжата в спинку кресла.

– Кажется, я сказал вам сидеть дома?!

– Да я просто пошла за сигаретами!
– тут же применила Шталь отговорку, которую уже использовала в предыдущих мирах. Ейщаров чуть склонил голову набок.

– Правда?

– Неправда, - сникла Эша.
– Но я...

– Довольно, - Олег Георгиевич выпрямился и пробрался на водительское сидение. Эша вновь прижала ладонь к щеке, удивленно глядя ему в спину.

– И вы не спросите меня о том, что видела?

– Каждый видит что-то свое, поэтому особой ценности в вашей информации нет, - отозвался Ейщаров, трогая машину с места.
– Потом расскажете. Вы простуженная всю ночь были под дождем, вам надо отлежаться. Сейчас подъедет врач и осмотрит вас.

– То есть, для вопросов я слишком больна, а вот для хлопанья по лицу...
– Эша резко выпрямилась, роняя одеяло.
– А как вы меня нашли?!

– Вы оставили телефон дома, когда отправились... хм-м, за сигаретами, - пояснил Ейщаров, осторожно объезжая стоявших на дороге людей.
– Ваша хозяйка одна из немногих, кто вменяем в эту ночь. Я долго звонил, она услышала и ответила - по счастью раньше, чем сел телефон.

– Значит, все же, был маньяк...
– пробормотала Эша.
– Никого не убивали. Но зонтика у Милы не было. Или был... Что-то я совсем запуталась. Что было, а чего не было? Но сейчас ведь все по-настоящему, а?
– она перебралась на другое сиденье и жалобно затеребила Ейщарова за плечо.
– Правда по-настоящему?! Почему мне привиделся какой-то извращенец?! Всем остальным же наверняка привиделось что-то хорошее! Конечно, если взять...

– Шталь, все по-настоящему в этом мире, - Олег Георгиевич раздраженно дернул плечом.
– Я по-настоящему вызвал людей, и мы по-настоящему приехали сюда. И я по-настоящему очень устал. А от ваших криков я устаю еще больше.

Эша обиженно отвернулась и некоторое время занималась исключительно чиханием. Потом сползла на сидения, свернулась калачиком, натянув одеяло до бровей, и задремала под ровный звук двигателя и в приятном ощущении безопасности, исходящей от водителя. Конечно, в этом мире Ейщаров не совершал никаких героических телодвижений, не выбрасывал в лобовое стекло криминальных личностей, не сверкал потусторонне глазами и не всаживал ножи в чьи-то затылки. Но, наверное, смог бы... А может и не смог бы. В одиночку не поехал, как грозился - вон, целую армию привез. Он вообще никогда не ездит в одиночку...

Машина резко остановилась, отчего голову Эши мотнуло, и она стукнулась о спинку. Хлопнула водительская дверца, потом она услышала, как отъехала в сторону пассажирская, и Ейщаров сказал:

– Вы в состоянии идти?

– Уходи, - пробормотала Эша и потянула одеяло еще дальше, - плохой дядя!.. Я пожалуюсь на тебя всем своим вещам. У меня знаешь как много знакомых вещей?!.. Только не зонтикам... Не люблю зонтики... Никогда их не любила...

Олег Георгиевич, фыркнув, извлек ее из машины и понес куда-то. Летя на чужих руках, Шталь заснула окончательно и проснулась только тогда, когда Ейщаров невежливо свалил ее на кровать, точно груду белья. Проморгавшись, Эша села, огляделась, убедилась, что обстановка совершенно незнакома, сделала заключение, что ей это неинтересно, и вновь заснула прежде, чем Олег Георгиевич успел хоть что-то сказать.

Ей приснился ужасный сон.

Она стояла на главной шайской площади. Людей вокруг не было, и Шталь знала, что их нет не только здесь. Их нет нигде. Пустые улицы, пустые дома, и водительские сиденья неторопливо разъезжавших вокруг машин тоже были пусты, и шум трасс звучал иначе, чем обычно. Ни единый человеческий голос не пронзал пустоту покинутого города. В воздухе, словно диковинные бабочки, порхали шарфы, рубашки, плащи, брюки, привольно размахивая различными деталями. Вдоль бордюра бесконечным строем стояла, греясь на солнышке, обувь. Сквозь оконные стекла проезжающих автобусов и трамваев виднелись стиральные машинки, комоды, телевизоры, пылесосы, с удобством разместившиеся в пассажирских креслах - и кресла были не против. Деревья радостно тянулись к солнцу - чудо-деревья, увитые золотыми цепями, увешанные люстрами и бра, и кольца с чистейшей воды драгоценными камнями обнимали тонкие веточки. Многие двери облегченно покачивали незапертыми створками - они устали быть закрытыми. В бутылках билось плененное вино - ему хотелось на свободу, но бутылки лишь стяжательски поблескивали, не желая расставаться со своим сокровищем. Посуда наслаждалась своей первозданной чистотой, а ковры - своим безупречным ворсом и яркими узорами. Зажигалки зажигались, когда им вздумается, и несколько домов уже были охвачены пламенем и были не прочь сгореть, а огонь был не прочь пожрать их. И дул ветер во всех направлениях, неся на своих крыльях и дождь, и снег, и жару, и трепетали на нем занавеси и книжные страницы, и дремал асфальт, и хлестала берег пощечинами волн старая река, не ведавшая прежде ни единого шторма. Все шептало, бесновалось, наслаждалось, ворчало, грезило и предавалось воспоминаниями, но никто не скучал по людям, словно их и не было никогда. Эша медленно поворачивалась вокруг себя - и везде были лишь вещи и стихии, и в ушах у нее билось обезумевшее сердце города, из жил которого навсегда утекла человеческая жизнь.