– Это из-за грозы, – отвечает, спокойно куря.

– Наверное, безумцы ворвались в него и разгромили так же, как склад.

– Ничего не произошло, у тебя паранойя, – говорит он.

– Мне повезло, если это всего лишь паранойя. – Мои слова ломаются и звучат неровно. – Все не так. Давай поедем в «Сатанбургер».

– Я не хочу туда, – стонет он. По крайней мере, он еще может стонать.

– У тебя нет выбора. Это конец мира.

– Мы никуда не пойдем, особенно по таким диким улицам.

– Мы можем хотя бы попытаться, – я настаиваю. – Конечно, если ты не хочешь стать одним из этих живых трупов на полу.

Он отвечает:

– А что, неплохая мысль.

Я уломал Водку встать и пойти, чтобы забраться в клетку машины. Добрый старый гремлин завелся с урчанием, у него внутри хорошая порция бензина.

Грязная канава – ближайший объект, заменяющий дорогу. Мы кое-как доскребаем до нее по камням. Люди, мусор и сделанные вручную укрытия – дешевые одеяла, полиэтиленовые платки, коробки, наваленный металлолом – занимают все остальное пространство. Кажется, что дождь имеет черно-желтый оттенок, я вглядываюсь в небо. Грязная вода хлюпает под колесами, забрызгивая ветровое стекло.

Улица безумна. Льет зловещий дождь, дерущиеся люди завернуты в одеяла или лохмотья, на голове – какой-нибудь пакет, так они стараются защититься от холода и чумного ливня. Он беспрестанно поливает бедолаг, словно растворяя их, он течет по глазам и лицам, чтобы ослепить, заразить или поселить безумное беспокойство.

Мы обнаруживаем пустое место на улице и занимаем его. Мы ныряем в океан людей, безумных зомби, которые ходят кругами, пойманные в ловушки своего разума – собственных маленьких страхов.

Мы движемся медленно.

Водка ведет машину осторожно. Я не уверен, боится ли он безумцев или просто слишком ленив, чтобы приложить больше усилий. Люди скоро окружают нас и загоняют на какую-то боковую улочку. Становится слишком тесно, чтобы двигаться дальше. Гремлин возмущенно останавливается, я дрожу и кашляю.

Дорогу пересекает мальчик без рук, и Водка решает уйти из реальности. Он уплывает в свое тихое место для отдыха.

Я говорю ему:

– При прямо на них, заставь уйти с дороги.

Гремлин прокладывает себе дорогу, не причиняя никому, вреда, по крайней мере серьезного, отпихивая только крутых. Какая-то женщина плюет в машину, мы ее задели. То ли кровь, то ли рвота. Водка хмуро на нее смотрит. Она плюет снова и смотрит на меня мертвым взглядом, будто кукла. Кажется, что у нее в глазницах больше нет глаз – я вижу две пустые желтые глазницы, они орут. Ее лицо как-то сморщивается, тянется – и растворяется. Большинство безумцев смотрят на меня таким же взглядом-ужасом, насквозь пропитанные желтым светом. Меня охватывает паранойя. Заразный дождь проникает мне в череп. Несколько дьяволов толкают и пинают машину. Кровавые когти царапают и скребут металл. Автомобиль истекает кровью.

Кажется, что Водке все равно. Он продолжает ехать, как будто движение вполне нормальное.

Небольшое племя микроволновых муравьев ползет по моей руке, я не знаю, это на самом деле или просто выверт моего зрения. Жить без Божьего ока становится невыносимо. Не могу избавиться от напряжения. Может быть, когда гроза пройдет, оно ко мне вернется. Надеюсь, молюсь…

Иначе я начну молиться о настоящей смерти.

– Так мы будем ехать вечно, – говорю я Водке.

– Я тебя предупреждал, – отвечает он.

Его голос незнаком мне, как будто это совершенно другой человек. Я не могу сказать, прежний он или изменился. Может быть, это настоящий Водка, брат Джина, такой, каким он был, пока не начал притворяться. Он говорит: «Ах, так» – более чем обыденным тоном.

– Я еду по ним, – говорит он, – я устал ждать.

По крайней мере, он может уставать.

– Наконец-то.

– Что значит наконец-то?

– Ты вел как испуганная старушка.

– Я не хотел никого сбить.

– Да кого это волнует? Да прикончи ты их, все равно никто не умирает.

Машина набирает скорость, нога Водки на педали газа. Мотор ревет, и мы начинаем ехать быстрее, прокладывая путь среди безумцев, которые разбегаются, как муравьи.

Лишь один человек попадает под колеса, машина приподнимается с моей стороны, и я чувствую небольшую боль за него, но она скоро проходит. Сейчас важнее попасть в «Сатанбургер». Значительно важнее, чем волноваться о судьбе миллионов безумцев, которые не могут умереть. Если бы люди могли умирать, проблема перенаселения решилась бы очень легко.