— Что-то сломалось? — спросила Мэри.

— С машиной все в порядке. — Уолтер прикинул, сколько они проехали.

Мэри, глядя в зеркало заднего вида, барабанила пальцами.

— Что же мы стоим?

Уолтер пожал плечами. Вышел из машины, заслонился рукой от утреннего солнца. Дорога уходила в небо; на плоской равнине кое-где торчали сухие деревья.

— Куда ты шла, Мэри?

— Что?

— Когда я тебя встретил.

— Гуляла с маленьким.

Уолтер застыл у окна, вновь оглядел ее белый халат.

— Мэри, скажи правду.

— Ладно, Уолтер. Но мне жарко, и бедняжке Джеки тоже. Поехали, я все объясню.

Уолтер смотрел на Мэри, та вновь глядела в зеркало заднего вида. Со вздохом он сел в машину. Но вот они тронулись, а Мэри все молчала, и он вспомнил прежнюю Мэри — безрассудную, упрямую, склонную к актерству.

— Всю жизнь, Уолтер, — начала она, — меня будто преследовала черная туча. — Мэри смахнула слезу. — Но когда появился крошка Джеки, она исчезла. Он такой чудесный, веселый, ласковый!

Малыш улыбнулся ему; у Уолтера застучало в висках.

— Не очень-то мне нравится имя Джеки, — нахмурился он. — Может, дать ему красивое библейское имя? Мэтью? Или Пол?

Мэри смотрела прямо перед собой.

— Джеки, Уолтер. И точка.

— Вот что, — возразил Уолтер, — я отец и тоже имею право голоса, разве нет?

— Не совсем, — тихо сказала Мэри.

Уолтер сощурился. Соленый пот заливал ему глаза, солнце жарило, как в аду. Мэри не сводила с мужа гневного взгляда, щеки у нее пылали.

— Не совсем? К чему ты клонишь, Мэри?

Мэри прикусила губу, вновь подставила Джеки грудь, но того разморило от жары.

— Я проехал четыреста двадцать восемь миль, чтобы увидеть сына. Моего сына.

Мэри нахмурилась, крепче прижала к себе ребенка. Она перебирала в памяти недостатки Уолтера: мрачность, тупое упрямство. Зря она села к нему в машину. Но что еще ей оставалось? Ей нужна была его поддержка, сочувствие.

— Мэри, — спросил Уолтер, — чей это малыш?

— Наш ребенок в больнице, — пролепетала она. — Видел бы ты его — маленький уродец, еле живой, и на человека-то не похож. Доктор попросил меня понянчить крошку Джеки, и он меня полюбил, как родной.

Мэри, не в силах поднять глаза на мужа, боясь увидеть его лицо, лишь провела дрожащими пальцами по его жесткой щеке.

— Думала, не смогу тебе признаться, — добавила она повеселевшим голосом. — Сама себе удивляюсь. Но главное, — голос ее окреп, — вместе нам будет очень хорошо.

Уолтер глухо застонал.

«Господи, благослови крошку Джеки. Господи, благослови Уолтера, — молилась про себя Мэри. — Мы будем очень-очень счастливы!»

Уолтер заметил впереди широкую обочину, где можно развернуться. Когда он включил заднюю передачу, Мэри встрепенулась.

— Уолтер! Что ты делаешь?

— Еду за сыном.

— Вот наш сын, Уолтер. С крошкой Джеки мы заживем счастливо, клянусь!

— Мой сын в больнице. — Уолтер смерил жену суровым взглядом. — Ты его там бросила.

— Уолтер, умоляю, возвращаться нельзя… если в тебе есть хоть капля сочувствия… прошу, не надо!

Но ветер за окном заглушил ее мольбу. Уолтер был тверд и непоколебим, как гора Синай. Он изо всех сил надавил на газ, и машину затрясло. «Вот черная туча, что преследует меня!» — думала Мэри. Она предложила ему начать новую жизнь, а он все испортил своим ханжеством. Ах ты, черт! Мэри кричала, молила, но Уолтер не слышал — руки на руле, взгляд устремлен на дорогу. И, одной рукой прижав к себе ребенка, другой Мэри ударила мужа по лицу. Уолтер не дрогнув принял удар.

— Тормози, Уолтер. Я выйду, — велела Мэри. — Тормози!

Уолтер рассмеялся, не веря ушам.

— Да ты рехнулась! Бросить тебя здесь? Ты спятила! Ребенка надо вернуть родителям!

Мэри ударила Уолтера по носу, он застонал. Кровь хлынула с подбородка на рубашку, но он по-прежнему следил за дорогой. Мотор завывал; на скорости сто тридцать километров в час Мэри в отчаянии схватилась за руль.

Машина завалилась в кусты и покатилась кувырком в облаке густой, красной, как перец, пыли.