период ранних 80-х годов можно впрямую назвать философским периодом Чосера. В

“Троиле и Хризеиде” он прямо употребляет лексику, почерпнутую из Боэция. Такова речь

Троила о “необходимости” и “вечном присутствии божества”. Великолепный стихотворный

монолог прерывает появление Пандара, носителя иной мудрости – мудрости житейской. В

этой связи примечательны гибкость и живость языка и интонации “Троила и Хризеиды”, их

изменчивость. Они вобрали в себя и унаследовали элементы саксонской речи и

стилистическую традицию романных повествований, сочетая их так естественно, что

становилась возможной любая форма их объединения и игры ими.

Стилевые отличия обычной разговорной речи и высказываний на публику составляют

заметную часть содержания поэмы, так как сюжет в ней развивается с помощью речей, не

всегда правдивых. Тут нельзя не вспомнить, что и придворная карьера Чосера развивалась и

оказывалась успешной во многом благодаря его мастерству оратора, речам, от которых

требовалась уклончивость и, в то же время, убедительность наряду с галантной учтивостью.

Чосер обладал умением создавать иную реальность, якобы неподвластную грубым велениям

долга, верности королю и коммерческой выгоде. Текст поэмы изобилует словами лживыми и

пустыми, которые следовало бы пропускать мимо ушей. Такие слова способны очаровывать, и они опасны. Хризеида заявляет, что “прелесть черт [ее] Троила очарует”, но и про него

говорится, что он способен чаровать, правда, уже словесно, так что красавица “падет от

сладости его речей”. “Троил и Хризеида” – это драматическое столкновение двух лицемерий.

Поэма описывает мир, ставящий во главу угла этикет и неукоснительное соблюдение

внешних приличий, в то время как все главное, происходящее втайне, подспудно, sub rosa, или, используя средневековое выражение, “под большим пальцем”, остается незамеченным.

Ты знаешь тайные пружины всех вещей,

От коих прочие в смущенье пребывают…

Когда за личиной слов и поступков проступает истина, чосеровские герои чувствуют

смущение, они краснеют или застывают – “хранят недвижность камня”.

Этот упор на слова, в отличие от “тайной пружины всех вещей”, делает весомым

мнение, что поэма “Троил и Хризеида” предназначалась для публичной декламации.

Некоторые места в тексте могут служить подтверждением, в особенности те, что

намекают на слушателей, присутствующих при чтении:

Что жарче у костра,

То знает все собранье.

О каком “собранье” речь? Что иное может здесь подразумеваться, как не публика, те, кому поэт читает свое творение? И вновь он обращается непосредственно к своим

слушателям:

По правде, никогда не слышал я

Исторью эту, да u вам самим

Неведома она…

Двойственность адресовки открывает автору неисчислимые возможности для игры. Не

раз отмечались многосоставность содержания поэмы, множественность заключенных в ней

пластов двусмысленной иронии, не позволяющей свести ее смысл к какой-то одной идее и

допускающей массу толкований и интерпретаций. Но если воспринимать текст как

предназначенный для устного чтения, для игры, представления, то трудности интерпретации

во многом снимаются. Речи Хризеиды и Пандара туманны и расплывчаты по определению –

ведь истинные чувства свои они скрывают, но хороший актер способен вдохнуть в них

жизнь. Надо полагать, что Чосер являлся именно таким актером. Он актерствовал и в жизни, играя роли дипломата и посредника, и, должно быть, читая, тоже использовал свое умение.

Он мог разыгрывать “Троила и Хризеиду” перед придворной публикой, но мог

выступать с чтением своей поэмы и перед простыми горожанами. Каждый год городское

купечество отмечало праздник, называвшийся на французский лад “пюи”, во время которого

устраивалось своеобразное состязание в ораторском искусстве, – жанр, популярный в

Средневековье, имевший сходство с дебатами в королевских судебных иннах. Считается, что

такие состязания положили начало тюдоровской драме. На этих популярных общественных

сборищах хорошо смотрится и фигура Чосера. Возможно, участием его в них объясняется и

посвящение поэмы Джону Гауэру и Ральфу Строуду. И тот и другой имели судейские