И зачем только бить в колокол каждый час? Ведь, если верить преданиям, первый айский Олфейн бил в колокол не каждый час, а только в полдень? А потом и вовсе на полгода ушел из Айсы! Отец говорил, что в колокол надо бить, чтобы хозяин Айсы, который рано или поздно должен вернуться, не прошел мимо города. Так что, он слепец? И если он может вернуться домой через тысячи лет, отчего же он не мог пройти мимо города в те полгода, когда Олфейн не бил в колокол?

Джейса покопалась в сумке, вытащила слипшиеся медовые палочки и принялась одну задругой отправлять их в рот.

Все-таки нехорошо получилось с Арчиком. Правильно он говорил, что удача, как попутный ветер: если с рождения в спину задует, так и будешь идти по ветру, а если в лицо – значит, судьба такая – против ветра всю жизнь корячиться! Одно непонятно, Рин Олфейн везунчик или нет? Или ветер его переменился? И когда переменился? И в какую сторону? Ну ладно, от Фейра Гальда его как-нибудь Храм избавит, не может не избавить! Нужен Хельду Олфейн, это Джейса сразу почувствовала. А вот с опекуншей его что делать? А если лжет хозяйка Райлика? Не могла Джейса не заметить изменения в Рине Олфейне! Запах бы чужой почувствовала, хоть что-то, но уловила бы! Ну не изменением же пустой взгляд считать, которым Рин Олфейн наружу смотрит, словно внутрь собственной головы заглядывает? Он и раньше таким был, потому и Джейсу не разглядел до сих пор, смотрел и не видел! Нет, наверное, никакой опекунши! Кто бы мог против Фейра выступить, разве только та старуха со страшными глазами, что четверых молодцов на торжище в пепел обратила?

Подумала Джейса и осеклась. Как последний лоскут в пестрое одеяло вставила. Даже голос услышала: «Дуреха, дура!» Что она там увидела, в страшных глазах? Что же она там увидела, если бежала без остановки половину города? Старуха, что ли, опекунша Рина Олфейна? Кто ж тогда, если не она? Страшные у нее глаза, но лицо бы рассмотреть, с лица любовная паутина слетает, с лица! Посмотреть бы и понять, запутается в ней Олфейн или нет?

Оцепенела Джейса да на огонь уставилась. Только руку просунула за пазуху, нащупала осколок, завернутый в тряпицу, и замерла. Едва следующий удар колокола не проспала. Вскочила, побежала по ступеням, даже не во всякий шаг за костыли над головой хваталась. Откинула крышку лаза, выбралась наверх и, как всегда, расплылась в улыбке. Город лежал у ее ног. Только Храм и магистрат вровень высились да шестнадцать башенок Темного двора в сумеречное небо вонзались за Иской. А остальное – крыши, крыши, крыши, улиц и не видно почти! Как было бы славно свеситься с высоты и увидеть, как храбрый и быстрый Рин Олфейн пронзит мечом ужасного Фейра Гальда! Так ведь и не успеешь тогда первой к нему подойти, затопчут его соперницы, пока с верхушки башни вниз слетишь!

Ухватилась звонарка за вязаную-перевязаную веревку, потянула ее на себя и тут только вспомнила, что забыла уши паклей заткнуть. Рот разинула, чтобы не оглохнуть, а все равно сердце ойкнуло. Качнулся язык под зеленой тяжелой юбкой колокола, обратно пошел, еще раз натянула веревку Джейса. И еще раз, и еще. Только с шестого раза дотягивала она язык до удара. Отец – с третьего. Арчик – с четвертого.

Вот пошел язык вверх, коснулся древнего металла, и по всей Айсе разлетелось тяжелое – «боммм!». Тут ведь главное не перестараться, чтобы второго удара не получилось. Отец так после удара сразу веревку бросает, Арчик первое время войлочный валик подхватывал, чтобы под возможный удар вставить, а у Джейсы один способ был – сразу же после первого удара, от которого по всему телу дрожь шла, прыгала она за языком и повисала на тяжелой скобе всем телом.

Вниз по лестнице Айса спускалась уже с опаской, а как спустилась, бегом к столу подбежала, чтобы часы перевернуть. Перевернула и тут же шаги услышала за дверью. Даже испугаться не успела, как удар сорвал с гвоздя вертушок, и дверь повисла на одной петле.

В комнатушку вошел Фейр Гальд. Он улыбнулся, но улыбка его показалась Джейсе лезвием изогнутого перед лицом ножа. И голос его донесся до нее, как плач ветра, порезавшегося о неровный край колокола.

– Что, девка? Замуж за Олфейна собралась? В родственники метишь? А не дарил ли тебе что-нибудь Рин Олфейн? Не оставлял ли какой-нибудь побрякушки? Амулета? Вещицы? Ключика?.. Как искать-то будем? На живой или на мертвой? Или лучше всего пепел твой сапогом переворошить?..

Почти вплотную подошел к звонарке страшный Фейр Гальд. Сдвинул с живота полу плаща и медленно потянул из ножен диковинный меч – прямой с одной стороны и кривой с другой, с вырезом на конце, с зубцами у рукояти, с черными полосами и огненными всполохами по всему лезвию. И Джейса, не в силах издать ни звука, следила, следила, следила, как палец за пальцем выползает из ножен страшный клинок, и не заметила, как оглохла.

Словно пакля набилась в уши. Много пакли. Так много, что все звуки исчезли, даже удары собственного сердца растворились в непрозвучной тишине. А потом в груди начало жечь. Жечь и выжигать иголки льда, которые вдруг почувствовались и в плечах, и в коленях, и в голове. Но огонь расползался по всему ее телу и растапливал лед, хотя в один миг и само пламя показалось девушке холодней льда.

А затем Джейса заговорила. Она говорила медленно и спокойно, но произносимые ею слова ранили Фейра так, словно были острыми стрелами. Нет, кровь не брызгала с пронзенного тела, но первое же слово наполнило лицо Фейра ужасом, а каждое последующее ужас в его лице множило. И когда Джейса сказала последнее слово, ни одного из которых она не услышала и не поняла, потому как и язык ее, и рот, и горло несколько минут существовали отдельно от нее самой, Фейр наконец впихнул дрожащей рукой страшный меч обратно в ножны, неуклюже кивнул и бросился бежать.

И только когда Джейса услышала стук его сапог, она повалилась без чувств.

– Заперто. – Орлик обернулся от дверей вельтской харчевни и присел на порог, на котором еще вчера разглагольствовал Камрет. Или уже позавчера?

Над Айсой стояла ночь. Часовой удар колокола догнал друзей, когда они почти достигли Северной башни. Ни слова не было сказано от магистрата, да и сам город способствовал молчанию. Даже ночами не пустеющая улица Медников в этот раз не одарила ночных гуляк ни единым встречным, ни огоньком в окне, ни открытой дверью. Только тусклые фонари заморенными светляками ежились в темноте через каждые пятьдесят шагов, и тьма из-за них казалась еще глубже и непрогляднее.