— Я сам ему все покажу, — с готовностью заявил Рэнсом. — Не так уж я и слаб. А поговорить мы можем и на ходу.

Дальтон кивнул.

— Вот и хорошо, — с радостью проговорила Памела. Хотя теперь, надев старенькие джинсы, тяжелые ботинки, ковбойку с перламутровыми пуговицами и потрепанную широкополую шляпу, Дальтон выглядел под стать всей обстановке на ранчо и своей роли временного работника, но он все равно действовал Памеле на нервы. Не успел он провести на ранчо и двадцати минут, а девушка уже жаждала передышки.

Памела в очередной раз спохватилась, что мысленно называет детектива Дальтоном, а надо было звать Дейком. Иначе она обязательно проговорится при чужих, а тогда — пиши пропало.

Кивнув на прощание мужчинам, девушка отправилась в кухню. Похоже, эти двое даже не заметили, как она вышла, так увлеклись беседой. Судя по всему, у них, несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, было много общего. Или, может, Дейк, как и многие другие пареньки из родео, которых пригрел Рэнсом, в некоторой степени заменял старому ковбою сына, которого тот никогда не имел.

Собственно говоря, не так ли получилось и с самой Памелой? Кто, как не Рэнсом, приютил ее, когда она решила наконец бежать от сладкой жизни, которую вел ее отец и которая грозила затянуть и ее? Только Рэнсом, выросший в тени своего чересчур привлекательного старшего брата, мог по-настоящему понять, почему девушка рассталась с таким почтенным и благопристойным, на взгляд постороннего человека, образом жизни.

Отогнав эти мысли, ставшие слишком привычными, чтобы причинять боль, Памела принялась лихорадочно размышлять, что приготовить на ужин. Они с Рэнсомом обычно обходились чем придется, причем в последнее время чаще готовил Рэнсом, поскольку из-за его болезни на Памелу выпала тяжелая работа по ранчо. Ни дядя, ни племянница не претендовали на звание искусного кулинара, с них вполне хватало, чтобы их стряпню можно было взять в рот без особого отвращения. Вот в доме ее отца всегда готовила опытная кухарка. Памела помнила даже, что ее мать приглядывала за кухней, но эти воспоминания, как и все воспоминания, связанные с матерью, приносили лишь смутную тоску и грусть…

Услышав, как во дворе зашумел мотор джипа, она выглянула в окно. Дейк с Рэнсомом отправлялись в объезд ранчо. О Боже, чем прикажете кормить такого здоровяка? Что ему подать? Бычий бок и пару буханок хлеба?

Спагетти! Это идея. Большой котелок спагетти и галлон соуса: сытно, вкусно, легко готовить и совершенно невозможно испортить. Если предложить побольше чесночного хлеба, то, пожалуй, можно до отвала накормить даже шестифутового верзилу, бывшего когда-то ковбоем родео. Хорошо и то, что можно не браться за приготовление еще часа два-три, а пока поработать с лошадью Фрэнка.

Выложив на стол все припасы, чтобы потом не искать, Памела поспешила в конюшню. Она испытывала симпатию к Фрэнку Фоллсу или, на худой конец, к его коню. Фоллс всегда был так мил с ней — и это несмотря на то, что первым от колик погиб именно его конь. Не каждый сможет проявить такую терпимость, потеряв дорогого и многообещающего коня и оставшись лишь с одним необученным трехлеткой.

Как ни странно, но, когда умерла вторая лошадь, Премия, Фрэнк проявил еще больше великодушия и сострадания. Он постоянно выражал готовность чем-то помочь, предлагал свои услуги, заглядывая на ранчо всякий раз, как приезжал в Окснард на очередную встречу с главой маленькой компании, которую приобрел в прошлом году. Памела была признательна ему, но ужасно удивилась, когда в конце концов он признался, что приезжает на ранчо из-за нее. Он сказал, что просто не может видеть ее в таком состоянии. И чем хуже ей приходилось, тем нежнее и предупредительнее вел себя Фрэнк. Памела сама не знала почему, но ее это не успокаивало, а, наоборот, раздражало еще сильней.

Но она понимала, что обязана ему, пусть он и дразнил ее своими шутовскими ухаживаниями. Девушка никогда не принимала их за чистую монету. В самом деле, не станет же мужчина с таким положением в обществе, как Фрэнк Фоллс, тратить время на простую девушку с ранчо. Тем более если она вовсе не блещет внешностью (или туалетами, что в иных случаях гораздо важнее, чем внешность).

— Привет, Красавец, — произнесла Памела, подходя к стойлу жеребчика-трехлетки.

Над кормушкой в проход высунулась изящная умная морда. Уши стояли торчком, выразительные карие глаза с любопытством смотрели на девушку. Памела потрепала гибкую шею, в который раз восхищаясь шелковистой мягкой шкурой необычного красно-коричневого оттенка.

— Как ты тут, старый макаронник? — пропела она, почесывая вельветовый нос своего любимца. Конь ответил тихим ржанием. — Ну что, поиграем?

Красавец фыркнул и тряхнул головой. Памела засмеялась. Она любила лошадей, не похожих на других, а у Красавца индивидуальности хватило бы на десятерых. Еще раз потрепав его по холке, она сняла с крючка у двери узду и повод и вошла в стойло.

Увидев узду, Красавец послушно нагнул голову и дал себя взнуздать. Памела ощутила легкий укол совести. Она всегда любила Красавца, любила больше, чем того коня, который погиб. На самом деле Фрэнк Фоллс и купил-то этого жеребка исключительно по ее настоянию. Хотя тот, второй, конь завоевал несколько призов в национальных состязаниях и был оценен — благодарение небесам, еще и застрахован! — в кругленькую сумму, но Памела всегда ощущала, что чего-то ему недостает. Быть может, того неуловимого свойства, что связывает лошадь и всадника в единое целое, делает их одним существом. Рэнсом называл это «нутром», подразумевая, что такой конь промчит своего хозяина сквозь огонь и воду. Погибший конь был напрочь лишен этого качества. Зато Красавец им обладал с лихвой.

От этих мыслей на Памелу вновь нахлынуло чувство вины. Что ни говори, а Талисман Фрэнка — кстати, эта кличка не только смешила девушку, но и заставляла призадуматься, каким же характером должен обладать человек, чтобы даже коню дать свое имя, — был великолепным животным. Изумительно сложенный, грациозный и отличный скакун обещал взять еще немало призов. Но в глубине души Памела все же чувствовала, что конь уже достиг своего предельного уровня и ему никогда не покорить главной вершины.