Он бросил взгляд за окно, на волшебный Замок, сиявший на фоне вечернего неба, потом присмотрелся к картинам, украшавшим салон. Висело тут полдюжины полотен; два больших назывались «Даная» и «Утро в сосновом лесу» и, судя по надписям, были копиями шедевров, уцелевших случайно в эпоху Вторжения. Четыре остальных представляли собой портреты литераторов: сэр Вальтер Скотт в рыцарских доспехах, Роберт Стивенсон в костюме моряка, Дюма-отец в мушкетерской шляпе и Мисаил бен Ахман в чалме с рубиновым аграфом. Похоже, рисовал их местный художник из китайцев – все казались слегка косоглазыми, а бен Ахмана украшали длинные жидкие усы.

Птурс тоже разглядывал писателей, и с особым вниманием – портрет Дюма-отца. Налюбовавшись, он разлил по рюмкам и промолвил:

– За «Трех Мушкетеров» тоже надо выпить. За Ивара, Боба Хайнса и Колю Хлебникова. Земля им пухом не будет, погибли они вдалеке от Земли и от Данвейта, как полагается каждому из нас. Хорошая смерть, быстрая и достойная… Пусть примет их души Великая Пустота!

– И пусть ее Владыки будут милостивы к ним, – добавил Кро.

Они выпили, и Птурс тут же разлил по новой.

– Я в таком темпе не могу, – сказала порозовевшая Инга.

Птурс с неодобрением хмыкнул:

– Ты что же, сестренка, не русская? Ты на Вождя погляди! Индеец ведь, а как огненную воду хлещет!

– Она тхара, – сказал Вальдес. – Нечего ее спаивать. Ты на себя посмотри, носорог тверской, и на нее!

Птурс посмотрел, и он тоже. Надо признать, не без удовольствия: сегодня Инга Соколова была чудо как хороша: серые глаза сияют, щечки разрумянились, светлые волосы уложены в прическу «взмах птичьих крыл». И не комбинезон на ней, а голубое открытое платье; точеные плечи, стройная шея, ложбинка меж грудей, маленький шрам от импланта – все доступно обозрению, и все, как тонкий аромат духов, чарует и пьянит.

– Ну, камерады, за мушкетеров… по второй, не чокаясь…

За окном подул ветер, и Замок отозвался хрустальным перезвоном. То была печальная мелодия – в битве за Крысятник погибли тринадцать бейри с экипажами и тридцать два десантника, но за Конвой Вентури Патруль рассчитался. Впрочем, долг в этой войне лишь возрастал, и подведение баланса ожидалось лишь в далеком будущем.

Птурс снова ухватился за бутылку. Инга прикрыла ладонью свой бокал.

– Мне хватит, Степан.

– Птурс!

– Почему? Разве Степан – плохое имя?

– Хорошее, но только для мирного времени, а воевать удобней с прозвищем. Ришар – Адмирал, Кро – Вождь, а Степан Раков – Птурс… – Он поднял голову, ткнул пальцем в портрет бен Ахмана и заявил: – Этот вот тоже никакой не Ахман, читал я его пацаненком и точно помню, что настоящее имя совсем другое. У них, у писак, это зовется… – Птурс наморщил лоб, – да, зовется псевдонимом. Птурс – мой псевдоним! И если я когда-нибудь сяду за мемуары, будут они Птурсовы, а не Степана Ракова!

– Сядешь, – усмехнулся Вальдес. – Если к тому времени не разучишься читать и писать.

– Вот и давайте выпьем, чтоб не разучился, – молвил Птурс и принялся разливать ширьяк. – Ты, девонька, пальчики-то отодвинь, не мешай емкость наполнить. Пальчики не для того, чтоб закрывать, они у нас чтобы держать, поднимать и опрокидывать… Вот так, умница! Давай! За то, чтобы Птурс дожил до своих мемуаров! Желательно, в добром здравии.

– Твое прозвище что-то значит? – спросила Инга.

– Конечно. Противотанковый ракетный управляемый снаряд… Самая лучшая кличка для канонира.

– Гаубица тоже подходит, – сказал Вальдес. – Или Мортира.

– Они женского рода. – Птурс повернулся к Инге. – Это он потому ерничает, рыбка моя, что нет у него почетного прозванья. А отчего нет? Молод слишком, не заслужил, хоть и выбился в коммаидеры.

– Сестры звали меня Пробкой, – признался Вальдес. Видение острова среди лазурных вод мелькнуло перед ним и растаяло в данвейтских сумерках.

– Почему?

– Плавал хорошо и ни разу не тонул. С дельфинами плавал… были у нас два дельфина, Зиг и Зага. Может, до сих пор живы.

Инга вздохнула:

– У нас на Т'харе нет дельфинов, и океана тоже нет, только озера, ручьи и речки. Я никогда не видела дельфинов… ни живых дельфинов, ни соколов.

– Ближайший мир, где есть земные птицы, это Новая Эллада, – заметил Кро. – Колонизирован в двести седьмом, а в двести тринадцатом его частично терраформировали и заселили всякой живностью.

– Это сколько же парсеков?

Вождь наморщил лоб, припоминая, но тут медальон па груди Вальдеса коротко звякнул. Он прислушался – тихий голос серва шелестел, как сухие листья на ветру.