Лошадь встала, всадник соскользнул наземь. Я почувствовал руку Мэри вокруг моих плеч, она прижимала меня к земле.

— Он не должен нас увидеть, — прошептала она.

— Кто это?

— Мне кажется... Боюсь, не знаю.

Лошадь была между нами и седоком. Мы видели ноги человека под ее брюхом, более ничего. Он шагнул к кромлеху и проник внутрь через каменную осыпь.

— Он пошел внутрь, — отметил я.

— Никто не отважится проникнуть внутрь. Лошадь опустила голову и щипала траву.

Она шагнула вперед, повод не сдерживал ее. Только один шаг. И остановилась.

Мы услышали клацанье металла о металл. Затем стук сапог о камень. И порыв ветра, взвывший в кромлехе, как погибшая душа.

В этот момент человек снова появился снаружи. Но по-прежнему мы могли видеть только его ноги, пока он не взобрался в седло. И тут он превратился в какой-то серебристый след, во что-то потустороннее. Он держал что-то громоздкое, кубическое, подвесив это перед собой, прежде чем схватить поводья и тронуть лошадь пятками. Он развернул животное.

— Ты не видишь, кто это? — спросил я.

— Я не уверена, но он похож на дядю Саймона.

Кто бы это ни был, но он ускакал быстрее, чем прибыл, через холм и прямо на юг, к морю.

— Пошли! — сказала Мэри. Но я уже был на ногах, и когда мы рванули в противоположных направлениях, то оба удивленно обернулись и замерли.

— Ты куда? — спросила она меня.

— К кромлеху.

— Зачем?

— Мы должны узнать, что там, внутри. Мэри ужаснулась:

— Туда нельзя.

— Мы должны узнать.

Я двинулся к цели, и Мэри кинулась за мной.

— Джон, прошу тебя! Это проклятое место. Кто войдет — умрет!

Я шагал, не обращая внимания на ее мольбы, даже когда она попыталась меня схватить. Она споткнулась, упала, продолжая умолять, протянула ко мне руку. Но меня несло прямо к кромлеху и прямо в дыру.

И вот я внутри. Свистит ветер. Странное зеленоватое свечение исходит от заросших лишайником стен, жуткие светящиеся пятна, как будто глаза из тьмы. Мне казалось, что камни наблюдают за мной, за моим движением к дальнему от входа камню, где я обнаружил то, что ожидал найти. Они были сложены штабелем, я схватил ближайший и выкинул его наружу. Я услышал, как он прогрохотал о камни, и, когда я вышел, Мэри уже держала его в руках.

— Вот за этим Эли меня и посылал.

— Фонарь, — сказала она

— Маяк, — поправил я ее.

Мы побежали к дому с фонарем, болтавшимся между нами, каждый держался одной рукой за металлическую его дужку. Фонарь раскачивался, створки его хлопали, открываясь и закрываясь, их звяканье напоминало колокольный звон.

Дверь конюшни была распахнута, но мы пробежали мимо. Мы оставили фонарь на крыльце и ворвались в дом. Мэри громко звала дядю, но он не откликался. Никого не было. Когда мы вернулись в конюшню, то убедились, что черной лошади Тоже нет на месте.

— Это не может быть дядя Саймон. Только не он.

— Тогда где же он?

— Я не знаю. Но обязательно узнаю.

Мы взнуздали пони и поскакали на юг. Перед выходом на дорогу на последнем подъеме пустоши мы повернули и на западе увидели судно.

Это был призрак во тьме, пытающийся использовать малейший порыв ветра. Были подняты все паруса, стена натянутой ткани напряженно боролась за драгоценные ярды расстояния, судно ныряло в тучи пены и брызг. Душу я отдал бы, чтобы оказаться на его палубе.

Это была жуткая и одновременно прекрасная картина, выдержанная в черно-серых тонах. К западу в море вонзалась Сморщенная Голова, к востоку лежал Нордграунд, между ними простиралась огромная бухта с судном в середине. Оно пробивалось к Сморщенной Голове, принимая на бушприт каждую волну, каждый раз выбивая мощный фонтан брызг.

На утесах были люди, человек не менее сорока, рослые и приземистые, тощие и пухлые, дети, мужчины, старухи... Они нависали над краем, как вороны на крыше, и внимательно следили за морем и его игрушкой.

Ветер и волны на ярд отшвыривали судно к берегу за каждые десять, оставленные за кормой. Его главный парус внезапно исчез, казалось, вжался в рею. Паруса затрепетали при развороте судна, хлопнули, и вот уже парусник, замедлив движение, развернулся к Нордграунду, к другой стене своей темницы.

С утесов раздался стон, вопль отчаяния. Высокий мужчина поднял над головой кулак, грозя судну. Толпа взвалила на плечи свое орудие — кирки, багры и топоры и потянулась длинной неровной линией в направлении Нордграунда.