— Он знает. — И я повторил Могану слова Обрубка: — «И вот я почти при золоте, и столько золота!»

— И виселица, — добавил Моган. — Так мне кажется. Он хочет сгрести золото и после этого продать твоего отца. Но если Калеб Страттон найдет его первым... Ну, будем надеяться, что не найдет.

— Ради Бога, — вступила Мэри. — Поговори с Обрубком. Предложи ему денег, и он...

— Не могу, — просто сказал Моган.

— Почему?

— Потому что Обрубок куда-то исчез. Его нет ни в амбаре, ни где-либо еще.

Моган сел с улыбкой довольного кота. Он казался чуть ли не счастливым из-за этого нового поворота моей судьбы и, насвистывая старинную песенку, потянулся к табаку и трубке.

Мэри спросила:

— Дядя, с чего это ты искал Обрубка?

— Как? — Он замер со щепоткой табака в пальцах. Потом он набил трубку и утрамбовал табак большим пальцем. — Мне не нравится твой тон, Мэри. У меня нет никаких дел с Обрубком. Я сегодня пил чай у пастора Твида. Это просто деревенские новости.

— Так что же случилось с Обрубком?

— Не имею представления. Думаю, он прячется. Ждет луны. — Моган сломал еще одну спичку, снова рассыпав стекло вокруг своего кресла. Он зажег трубку и уставился на Мэри сквозь облако густого дыма. — Или ты думаешь, что я знаю больше, чем сказал тебе?

— Конечно нет.

— Ну и отлично. А теперь дайте мне посидеть и подумать.

Мы оставили Могана у стола, в плотной дымовой завесе, и вышли из дома. Ночь была теплая и тихая, ни ветерка, хотя высокие рваные облака чернильными пятнами закрывали звезды. Маленький кусочек луны, казалось, танцевал на крыше, а потом подпрыгнул и начал свой небесный полет.

— Этой ночью мародеры будут дежурить,— сказала Мэри.

— Но ведь ветра нет.

— Здесь и сейчас нет. Но у утесов, когда натянет облака, ближе к утренней заре картина может быть убийственная. — Она сказала это печально и тихо, почти шепотом. — Я готова, если до этого дойдет.

Я взял ее за руку, и мы прошли перед окнами. Виден был Саймон Моган, сосущий свою трубку.

— Сможет он мне помочь?

— Он сделает, что сможет. — Мы пересекли квадрат света, падающий из окна, и проследовали вдоль дома. — Дядя Саймон иногда сердится, но быстро отходит.

— Я видел, как он замахнулся кнутом на Эли.

Трава шелестела при каждом шаге Мэри.

— Я тоже это видела. Он иногда страшно злится на Эли, но не причиняет ему вреда.

— Эли пытался мне что-то сказать. Он нарисовал такую картинку. — Я подвел ее к тележной колее и нарисовал пальцем бегущую фигурку. — Кажется, он хотел меня предостеречь.

— От чего?

— Не знаю.

Мэри смотрела на мою картинку.

— О Джон, это ничего не означает. Это картинка с надгробия.

Я ничего не понял.

— Пойдем, я покажу тебе.

Мы прошли мимо дома, мимо конюшни, миновали темную хижину.

— Ты должен понять, — сказала она. — Ты не слышал рассказов, не знаешь, что происходило раньше. — Ее лицо казалось бледным в слабом лунном свете, я видел, что она пытается выбирать слова, решая, что сказать и как сказать.

Мы прошли все строения, и она наконец заговорила снова:

— Они такие, сколько я себя помню. Эли презирает дядю Саймона. — Мэри выглядела озадаченной.— Он не может его прогнать.

— Потому что Эли такой старый?

— Не такой уж он и старый. Он лишь на один-два года старше дяди Саймона. Когда я была маленькой, я не могла их различить. А сейчас невозможно представить себе, что они братья.

— Братья? — удивился я.

— Да. Эли мой дядя, хотя я никогда не называю его так. Он всегда был Эли. Просто Эли. И половина этой земли принадлежит ему.

Мы прошли вдоль изгородей и начали подъем по склону долины, направляясь на север, удаляясь от моря.

— Почему тогда он живет в этой маленькой хижине?

— Когда-то они оба жили в ней. У Моганов был хороший дом, но он сгорел. Когда началось мародерство, дядя Саймон построил новый дом на развалинах старого. Но Эли — единственный человек, который никогда не прикоснулся ни к чему из выброшенного на берег. Он работал на земле, работал в шахтах за шиллинг в день. Он называл это честным трудом. Ты можешь видеть, что этот честный труд с ним сделал.

— Но язык-то он потерял не в шахте.

— Нет. Эли настолько презирал мародеров, что однажды ночью, в шторм, он поскакал в Полруан. Мародеры заманивали судно на скалы и не заметили, как он исчез. Он несся как ветер и вернулся с налоговой полицией. Они опоздали на час. Судно было уже обобрано, но на пустоши они обнаружили свежую могилу. Тогда повесили одного человека — брата Калеба.