Можно представить себе, какими взорами и словами они встретили своего мучителя. Впрочем, тот не видел их взглядов, ибо по-прежнему не открывал глаза, а к словам он не прислушивался. От ненависти Стойко рассвирепел, к нему вернулась даже гибкость его ног. Он отодвинул штиптара, державшего его, бросился к Жуту, ударил того ногой и крикнул:

– Собака паршивая! Аллах вызволил меня из твоего разбойничьего логова. Теперь настал твой час. Ты будешь выть от пыток, которые мы уготовим тебе!

– Да, – вмешался Галингре, – пусть он сто раз покается в том, что совершил с нами и многими другими людьми.

Оба стали бить ногами неподвижно лежавшего перса с такой силой, что мне пришлось остановить их:

– Прекратите! Он не заслуживает даже того, чтобы вы пинали его ногами. Есть другие, кто займется ремеслом палача.

– Другие? – воскликнул Стойко, свирепо сверкая глазами. – Что мне толку в этих других! Мне с ним надо расправиться, мне! Я сам ему отомщу!

– Об этом мы поговорим позже. Судить его не только тебе, но и всем, кто пострадал от него. Пока радуйся тому, что спасен. Постарайся отдохнуть. Возьми ракии и натри ей ноги; я думаю, что скоро они тебе понадобятся.

И повернувшись к человеку, который его привел, я добавил:

– Почему вы показывали на вершину скалы, когда мы выбрались из штольни?

– Потому что там, наверху, что-то случилось, – ответил он. – Похоже, сторожевая башня рухнула; ее теперь не видно. Мы долго ждали вас, потом наверху раздался ужасный грохот. Мы увидели, как в небо взметнулись пыль, камни, огонь. Некоторые из нас побежали вдоль реки туда, где открывается вид на башню. Вернувшись, они сказали, что башня исчезла.

– Она, наверное, обрушилась, а с ней и шахта. Жут поместил там мину или даже несколько мин, чтобы помешать проникнуть в шахту. Один из нас неосторожно поднес свечу к запальному шнуру; последовал взрыв.

– Значит, теперь нельзя увидеть, что скрывалось в недрах горы?

– Нет, этой возможности Жут нас не лишил. Засыпана лишь шахта, но внутрь можно проникнуть и через штольню. Так, очень легко попасть в камеры мучеников, где Жут пытал своих жертв.

Понемногу «самые почтенные жители деревни» вновь собрались здесь.

Как хотелось бы заглянуть в душу Жуту! Его лицо не дрогнуло ни единой чертой; даже кончики усов его не дергались. Он подражал поведению жука, который близ врагов притворяется мертвым. Жук действует так лишь от смертельного испуга; человек поступает так отчасти из стыда, а это давало надежду, что Жут, может быть, не такой скверный негодяй, как нам думалось прежде. Впрочем, смыкать глаза его заставляло вовсе не подлинное чувство стыда или чести.

Мужчины обступили Жута и принялись рассматривать. Почтенный старец спросил:

– Что с ним? Он не шевелится, и глаза у него закрыты. С ним что-то случилось?

– Нет, нет! – быстро ответил Халеф. – Ему стыдно.

Даже эти громко и насмешливо произнесенные слова не оживили черты его лица.

– Ему стыдно? Этого не может быть! Стыдно тому, кто совершил что-нибудь нелепое, смешное. Деяния этого человека не смешны, а ужасны. Дьявол не знает стыда. Он пробрался сюда и долгие годы морочил нам голову. Пусть же последние дни и часы его жизни станут для него преддверием ада. Господин, ты сорвал с него маску; так определи его судьбу.

В этот момент к нам подошел старейшина и промолвил:

– Ты позволишь дать мне ответ? Конечно, ты говорил, что я получил свою должность, потому что никто не хотел этой обузы; мы не станем спорить, верно это или нет, но мне надо исполнять свой долг. Лишь я один и никто иной решу, что случится с Кара-Нирваном. Кто оспаривает это, тот попирает закон.

– Твои слова звучат хорошо, – молвил старик. – Но нужно посмотреть, доволен ли будет этим эфенди.

– Я буду доволен, если старейшина поступит по законам, на которые опирается, – ответил я.

– Я буду действовать точно по ним, – заверил тот.

– Что ж, послушаем, что ты решил!

– Сперва развяжите перса.

– Вот как! Почему?

– Потому что в деревне он – самый богатый и знатный человек; к такому обращению он не привык.

– Такое обращение полагается ему, как разбойнику и убийце, а не как самому видному жителю Руговы!

– Он пока еще не признался в том, что сделал все, в чем ты его обвиняешь.

– Нет? В самом деле, нет?

– Нет, ведь то, что вы встретили его в шахте, еще ничего не доказывает.

– Но здесь стоят три свидетеля, трое мужчин, которые клянутся, что он заточил их в темницу!

– Если они принесут клятву, его вина будет доказана; но я – простой старейшина и не могу принять у них клятву. До тех пор перса следует считать невиновным, и я требую, чтобы его развязали.

– Кто и когда примет клятву, мне все равно. Я убежден в его вине. Разумеется, ты, как старейшина, отвечаешь за все, что творится в твоей области. Если ты не знаешь, кто тут виновен, то я сам тебя свяжу и доставлю к мутессарифу в Призренди.