Еще до наступления вечера Филисту сообщили, что перешеек охраняется плохо и Западные ворота города открыты каждый день до заката. Ему также передали, что, по достоверной информации, действие вина особенно сильно сказывается на Никотеле именно к заходу солнца.

Филист вызвал к себе командующего кампанскими наемниками — отчаянного головореза, наполовину этруска, наполовину неаполитанца, левый глаз которого скрывала кожаная повязка, и тот немедленно начал действовать. По совету Филиста он оставил все транспортные повозки и весь скарб в небольшом селении и стремительно двинулся к Сиракузам, практически с одной только конницей.

Ворвавшись совершенно неожиданно в город через Северные ворота, он галопом пересек его и так неистово обрушился на осаждавших перешеек, что опрокинул в море большую их часть. Никотела обнаружили в его жилище с перерезанным горлом. Кто совершил это злодеяние — так никогда и не узнали.

Филист встретился с Дионисием во дворе крепости.

— Все прошло именно так, как ты предполагал, — сказал он, обнимая друга. — Невероятно.

— Невероятно? — возразил Дионисий. — А я никогда не сомневался в успехе.

— Я сомневался, — промолвил Филист.

— Знаю. У тебя на лице было написано… Есть новости от Лептина?

— Он должен вернуться со дня на день.

— Прорвать осаду с моря будет непросто.

Филист улыбнулся.

— Посмотрим. Насколько мне известно, Лисандр лично приедет с ним.

— Что?

— Если мои сведения верны, дело обстоит именно так. Этот сукин сын справился. Лисандр направляется сюда, чтобы вести с тобой переговоры. А еще с ними прибудет около тысячи наемников, все пелопоннесцы, самые лучшие. Не думаю, что регийцы и мессинцы захотят тягаться со Спартой. Мы снова владеем положением, друг мой. Мы выиграли.

— Я выиграл, — повторил Дионисий, словно до сих пор не мог поверить в эти слова. Его охватило необоримое воодушевление, он сбросил плащ на землю и устремился по лестнице на самую высокую башню крепости.

Оттуда он во всю глотку прокричал ту же фразу — пронзительно, будто то был клич сокола, громогласно, словно Ахилл у Скейских ворот.

Наконец он умолк, с трудом переводя дух. Потом поглядел в небо, постепенно темневшее, и на город, притихший у его ног.

Небольшая эскадра Лисандра и три корабля Лептина прибыли через несколько дней и беспрепятственно вошли в гавань, поскольку объединенный флот Мессины и Регия к тому моменту уже снялся с якоря. Никому не хотелось конфликтовать со спартанцами, даже с небольшим числом, даже с одним-единственным человеком, особенно если речь шла о победителе в Великой войне.

Дионисий отправился на пристань встречать их. Первым на берег сошел Лептин, он двинулся навстречу брату, чтобы обнять его.

— Наконец-то! — воскликнул Дионисий. — Если бы я до сих пор ждал тебя сложа руки, меня бы уже убили и похоронили.

— Я торопился, как мог, но дело оказалось непростым. Кроме того, я знал, что ты в любом случае справишься.

— Я чуть не проиграл… Как он?

— Лисандр? Не спрашивай. Понять, что он думает, невозможно. Он… как бы это сказать? Все время ускользает. Это великий полководец, но характер у него — совсем не как у воина.

— В общем, прохвост.

— Да, именно так.

— Ну, тогда мы договоримся.

— Осторожно, вот он сходит на берег.

Лисандр в это мгновение как раз покидал свою триеру. Ему было за шестьдесят, волосы с проседью, с залысинами и при этом с хвостом на затылке — на спартанский манер, серо-зеленые глаза, больше серые, чем зеленые. Безоружный, в гражданской одежде, он щеголял перстнем, слишком броским и крупным для спартанца. Вероятно, это был сувенир, напоминавший об азиатских походах и знак того, что он достаточно силен, чтобы на родине бросить вызов эфорам, ревностным хранителям строгих обычаев Спарты.

— Гегемон… — обратился к нему Дионисий. — Добро пожаловать в Сиракузы.

— Гегемон, — ответствовал Лисандр, — рад видеть тебя.

Дионисию было приятно слышать от него такое обращение, что-то вроде официального одобрения. Знак того, что Спарта признает его власть в городе. Он повел гостя в крепость, где велел приготовить ужин. Аксал следовал за своим хозяином, вооруженный до зубов, внешне он теперь ничем не отличался от греческих воинов; Лисандр же, напротив, шел один, без единого охранника. Очевидно, он считал себя столь могущественным, что не нуждался в них.