И как раз вовремя. Вскоре появился объединенный мессинский и регийский флот, выстроил в боевом порядке свои военные корабли и блокировал Малый и Большой порты.

На следующий день через Катанские ворота, под ликующие крики толпы, в Сиракузы вошла армия и заняла перешеек между городом и Ортигией.

Дионисий остался один. Гелорид больше не пользовался его расположением, а молодые воины из Братства были недостаточно опытными, чтобы разговаривать с ним на равных. Он целыми днями бродил по темным залам и коридорам крепости и часто спускался в портовые склады, чтобы оценить количество запасов, день за днем пугающим образом сокращавшихся; осаждающие же ни на миг не ослабляли хватки, атаки следовали одна за другой — от рассвета до заката.

Наемники начинали дезертировать — сначала по одному, затем небольшими группами. Дионисию удалось поймать двоих с поличным при помощи Аксала. Он велел трубить сбор, зажег на внутреннем дворе несколько десятков факелов и приказал распять беглецов на глазах у всего войска. Но он уже понимал, что не сможет долго удерживать их запугиванием и ничтожной малости хватит, чтобы его армия начала разваливаться. Тогда они разорвут его на куски — его, тирана. Его убьют и вытащат из крепости за ноги, как говорил Гелорид, и бросят на всеобщее поругание, оставят непогребенным, на милость собак и воронов.

Однажды ночью он шел вдоль стены, возведенной на перешейке, закутавшись в толстый шерстяной плащ, и ему показалось, будто он видит перед собой человека плотного телосложения и лысоватого. Тот шел в направлении порта. Дионисий вздрогнул.

— Эй, ты! — крикнул он. — Остановись!

Но человек продолжал свой путь, словно ничего не слышал, а после пропал во мраке. Он растворился, словно его никогда и не было. Дионисий рассудил, что ему померещилось: усталость, напряжение и бессонница сыграли над ним злую шутку. Он подумал об Арете, о Теллии, о Дориске и о других, кого он любил. Все они умерли. А теперь, возможно, настал его черед. Он снова вспомнил девушку-дикарку: наверняка она вернулась в свое убежище в скалах, у истоков Анапа, и, конечно же, уже забыла о нем. А может, она заблудилась на обратном пути, или же ее поймали и продали в рабство…

Все эти размышления помогали ему отвлечься от реальности, становившейся все более враждебной и суровой, однако теперь приходилось смотреть ей в лицо. Всадники по ту сторону стены продолжали охранять перешеек, уверенные в том, что отныне поражение противника — вопрос времени… а оно шло, и ничего не происходило. Время поджимало, день за днем…

Однажды утром, на рассвете, он получил послание от Филиста, обернутое вокруг древка стрелы. Он тут же узнал почерк, загогулины гаммы и сигмы. Оно начиналось так: «Ты должен вступить в переговоры с конницей о капитуляции…» У Дионисия немедленно возникло желание порвать письмо, но он продолжил читать, все больше и больше пленяясь изложенным в нем безумным планом… совершенно безумным. И все же… ведь он может сработать. В конце концов, что ему терять? Он позвал глашатая и отправил его к представителям конницы с предложением начать переговоры.

— Скажешь им, что я готов обсудить капитуляцию.

— Капитуляцию, гегемон? Я правильно понял?

— Ты правильно понял. Имеются в виду переговоры о капитуляции. Сообщишь им, что я согласен покинуть город и прошу лишь пять кораблей и пятьсот человек сопровождения. И никакой охраны на борту.

— Я исполню все, что ты велишь, гегемон, — ответил глашатай. Он приказал открыть ворота и выехал из них со знаменем мира, направляясь к посту часовых на перешейке. Дозорный вышел ему навстречу и сразу же отвел к своим командирам.

Так начались переговоры, продолжавшиеся много дней, а усталость тем временем ощущалась и в лагере противника. Погода была особенно немилосердной: часто шел дождь, однажды ночью даже посыпал снег. Трудности, тяготы и лишения длительной осады постепенно сеяли напряжение и разногласия среди полководцев. В частности, аристократическое высокомерие командующих конницей с каждым днем становилось все более невыносимым для их соратников, происходивших из среднего сословия мелких землевладельцев, торговцев и мореплавателей. Так, однажды они отправились к коринфскому главнокомандующему Никотелу и попросили распустить конницу, уверяя, что она гораздо более полезна на поле боя в открытой местности и ее можно будет вновь призвать, когда настанет подходящий момент.

Никотел, уже долгое время вынужденный находиться в бездействии, снова начал пить. Он тут же, без обиняков, передал аристократам из конницы мнение остальных сиракузских военачальников. Те, в обиде и ярости от нанесенного оскорбления, покинули лагерь и двинулись обратно на Этну. Оставшиеся полководцы, продолжая занимать непримиримую позицию в переговорах, решили, что Дионисий намерен уехать из города, и начали постепенно ослаблять дозор, тем более что главнокомандующий из метрополии, уж конечно, не являлся примером дисциплины и стойкости.

В последний месяц зимы многие гоплиты попросились домой, дабы готовить поля к севу, и их отпустили. Перешеек был таким узким, что для его защиты не требовалось многочисленного войска.

Именно этого и ждал Дионисий. На следующее утро он поручил одному из своих людей, переодетому рыбаком, на лодке выйти из порта. Регийский и мессинский флот пропустил его, предварительно обыскав небольшое суденышко. Он же, обойдя мыс Племмирий, нашел удобное место для причала на его южной оконечности. После чего добрался до расположенного неподалеку поместья, переговорил с хозяином, сел на коня и ускакал на север.