Однако с тех пор, как Тамара заметила, что бём болтается полдня без дела, и сделала ему выговор, он старался работать как можно медленнее. Штребля это злило, выводило из себя, особенно когда он вспоминал несчастного Бера, который пилил из последних сил. Красивое, но глуповато-наглое лицо бёма было отвратительно Штреблю. Вскоре он просто возненавидел напарника, но другого не находилось.

– Что ты так боишься отпилить лишнее полено? – как-то спросил он Ирлевека.

– А зачем? – невозмутимо отозвался бём. – Хлеба мне за это не добавят.

Штребль с презрением посмотрел в пустые синие глаза. Он знал, что хлеба Ирлевек съедает побольше многих. Жена этого верзилы, маленькая невзрачная крестьяночка, мыла на лагерной кухне посуду и весь свой хлебный паек тащила мужу, которого обожала. Он же был к ней совершенно равнодушен. Несколько раз эта бесцветная мышка отпрашивалась с работы и приходила к мужу в лес, чтобы побыть с ним наедине. Но Ирлевек даже не считал нужным доставить ей это маленькое и вполне законное удовольствие.

– Ты что, не понимаешь, зачем она к тебе пришла? – не выдержав однажды, спросил его Штребль.

Бём нагло усмехнулся и ответил:

– Было время, женщины уходили от меня шатаясь. А теперь я сам буду шататься, если стану возиться с женщиной.

– Вот скотина проклятая! – почти вслух пробурчал Штребль. – Кроме собственного брюха, ничего его не волнует…

Вскоре Ирлевек повадился побираться в ближайшей деревне. Его длинным ногам ничего не стоило отмахать в обеденный перерыв три километра туда и обратно. Возвращался он с мешочком, полным кусков хлеба и сырых картофелин. Талоны же, заработанные на дополнительный обед, потихоньку продавал в лагере. Когда ему удавалось особенно много выклянчить, он продавал и те талоны, которые полагались на обед, завтрак и ужин. В лагере был уже свой прейскурант: обед – семь рублей, завтрак и ужин – по четыре, обед по талону – пять, хлебный паек – двадцать рублей. Бём заметно похудел и работать стал как-то вяло.

– Умышленно в дистрофию себя вгоняешь? – поинтересовался Штребль.

– Осенью пойдет эшелон в Румынию, – ответил Ирлевек. – Больных и слабых отправят домой.

– Будь спокоен, тебя не отправят!

Бём лишь исподлобья тупо посмотрел на Штребля. В начале июля жара стояла страшная. Штребль стал худ и черен как грач. Вечером он с наслаждением мылся в ручье и тут же стирал себе рубашки.

– Вы нехороший! – услышал он сзади ласковый голос. Это была Роза. – Почему вы не приносите мне свое белье? Я бы сама его выстирала. Ведь я еще ваша должница.

У Розы было свежее загорелое лицо, ее карие глаза приветливо щурились. Она взяла из рук Штребля мокрую рубашку и, наклонившись к воде, принялась стирать. Он заметил, что ее похудевшая фигура стала почти девичьей. Почувствовав его взгляд, она обернулась и доверчиво улыбнулась яркими, пухлыми губами. «Видно, я сильно сдал, если почти равнодушно гляжу на женщину», – подумал Штребль. Но тут же поймал себя на том, что лжет сам себе: мысли о Тамаре постоянно волновали его, он порой даже не мог работать, а по вечерам его одолевали сладкие несбыточные мечты. Вместе со страданиями они приносили ему, впрочем, и огромное наслаждение. «Если бы вместо Розы здесь была она, я не был бы так спокоен», – мрачно решил он.

Подошла сенокосная пора. Татьяна Герасимовна металась как угорелая: надо было начинать косьбу одновременно на трех участках. Не хватало людей, лошадей, инвентаря. Она решила просить у Хромова немцев и послать их вместе с Тамарой и Власом Петровичем на самый дальний участок. Хромов долго не соглашался, стращал ее военным трибуналом, если немцы разбегутся.

– Ладно, ладно, – только посмеивалась Татьяна Герасимовна, – сама упущу, сама и поймаю. Не накосим сена – тебе же зимой скакать не на чем будет.

После разговора с Хромовым вечером она зашла к Черепановым. Тамара и Лаптев сидели за столом над книгой, почти касаясь головами.

– Здорово живете, – с усмешкой сказала Татьяна Герасимовна. – Неспроста ты, Петр Матвеевич, глаз не кажешь. Астрономию, что ль, изучаете?

– Я заходил несколько раз… – Лаптев смущенно поднялся из-за стола. – Вас дома не было. А мы тут с Тамарой немецким языком занимаемся.

– Гундят, гундят до полуночи, – пожаловался Василий Петрович, – а утром Томку не добудишься.

Сели пить чай со свежими ягодами. Самовар вовсю фырчал на столе, а в стекло билась крупная ночная бабочка. Василий Петрович стряхнул ее в ладонь и выбросил в форточку.

– Окна не открываем: комарье одолело. По ночам тепло. Теперь травы пойдут.

– Собирайся на покос, Тома, – сказала наконец Татьяна Герасимовна. – Забирай немцев и айда за Малиновую гору!

– А лес как же? – растерялась Тамара.

– Пущай его растет! – засмеялась Татьяна Герасимовна, все еще ревниво поглядывая на Лаптева, и достала из сумки список немцев, который уже подписал Хромов. – Двадцать немцев тебе даем, самых лучших. Почти одни бабы, чтобы тебе легче было с ними управляться.