– Лейтенант спрашивает, какое имя вы хотите дать своему ребенку? – помог фельдшер, который, как и все немцы, понимал Мингалеева гораздо лучше, чем других русских.

– Анна, – чуть слышно ответила немка. – Так зовут мою мать.

– Анна так Анна, – согласился Мингалеев. – Ты, Арнольд, молоко давай три раз в день. Сколька кушать хочет, столька давай. Моя говорит Грауеру: белый материал давай, пеленка шить нада! – И заметив, что немка заливается слезами, Мингалеев озабоченно спросил: – Ну чива ты плачешь? Ну чива?

– Она боится, чтобы ребенок не забрали, – тихо зашептал Арнольд.

– Дура! – разозлился Мингалеев. – Куда забрали, зачим забрали? Ее ребенок – никому не нада. Плакать не хорош, ребенок плохой будет.

Арнольд что-то зашептал немке. Та вдруг приподнялась, схватила полу шинели Мингалеева и прижалась к ней губами. Лейтенант отскочил и покраснел.

– Глупый баба! – сказал он дрогнувшим голосом и, подойдя к двери, строго приказал фельдшеру: – Ты смотри, чтобы была порядок!

Накануне праздников в лагере была назначена генеральная уборка. Скребли деревянные тротуары, чинили и красили забор, скамьи, устанавливали эстраду для оркестра, делали танцплощадку во дворе. Немки мыли в корпусах полы и окна. Без конца шныряли по двору крестьянки в подоткнутых цветных юбках с ведрами грязной воды, громко стуча деревянными сандалиями по еще мерзлой земле. Пахло хвоей: из лесу притащили гору еловых и пихтовых веток.

Отставной обер-лейтенант Отто Бернард таскался по двору со щеткой и ведром грязной воды, брезгливо морщась и поминутно теряя огромные деревянные сандалии-колодки. Кондуктор спальных вагонов Клосс, изогнув длинное тощее тело, скоблил грязные ступеньки крыльца первой роты.

Комбат вечером заглянул в каждый уголок.

– Дал им жизни – так посмотри, как забегали! Петр Матвеевич, – обратился он к Лаптеву, – я свое дело сделал – фрицев всех перетряхнул, пыль из них выколотил. А ты уж насчет политоформления постарайся. Доску показателей, что ли, сооруди.

– Доску уже оформляют. Плакаты тоже готовы, можешь пойти посмотреть.

Лаптев повел Хромова в красный уголок. Там, почти метя бородой по полу, Чундерлинк, наконец-то попавший в свою стихию, старательно выводил белилами на красном полотнище: «Эс лебе дер Ерсте Май». При появлении офицеров он вскочил и поклонился.

– Пиши, пиши себе, – буркнул комбат. – Ну, а доска как?

Лаптев указал на большой деревянный щит, разграфленный линиями.

– Как только соберу окончательные сведения, заполним и вывесим. А ты мне скажи, в чем дело с зарплатой? Ко мне тут приходили несколько человек…

– А ты гони их в шею, – спокойно ответил Хромов, садясь и закуривая. – Это я отдал распоряжение задержать зарплату. На нашей шее уже висит долг более сорока пяти тысяч рублей. Ты это знаешь.

– Но я не понимаю… Ты задерживай зарплату тем, кто в долгу. А остальные при чем?

– А при том, что если я им деньги раздам, то с долгами никогда не расплачусь. Содержание каждого в триста с лишним рублей обходится, а некоторые паразиты ухитряются меньше двухсот рублей в месяц зарабатывать. Мы, что ль, с тобой будем за них расплачиваться?

– Надо добиться, чтобы каждый на свое содержание зарабатывал. Но я считаю неправильным не платить денег тем, кто их заработал, – гнул свое Лаптев. – Ты можешь этой мерой у всех отбить охоту работать.

– Уж ты, я знаю, всегда за этих немцев горой стоишь, – хмурясь, заметил Хромов. – Можно подумать, что ты не советский офицер…

Лаптев побледнел.

– Вот именно потому, что я советский офицер, а не какой-нибудь там… я и должен поступать так, как велит мне моя честь и партийная совесть. Я высказал свое мнение. Можешь поступать как хочешь.

Комбат плюнул и напоследок так хлопнул дверью, что Чундерлинк вздрогнул и пролил банку с белилами.

Штребль вышел из госпиталя накануне Первого мая и сразу же заметил, что в лагере на удивление чисто, а проходя через двор, увидел около столовой здоровенный красный щит, исписанный белыми буквами. Это оказалась доска стахановских показателей. Среди фамилий Штребль обнаружил и свою. Он иронически хмыкнул и пошел в первый корпус. В комнате его тоже ждали большие изменения: вместо нар здесь стояли железные кровати, застланные чистыми одеялами, белели подушки в свежих наволочках. Вебер объяснил ему, что по распоряжению комбата эта комната предназначается только для лучших рабочих.

– Надеюсь, мое место сохранилось за мной? – неуверенно спросил Штребль.

– Конечно. Хауптман даже справлялся о твоем здоровье.

Штребль оглядел комнату. На стене висели два портрета в бумажной окантовке, как сообщил Вебер, это были Маркс и Энгельс. На тумбочке рядом с его кроватью стоял горшок с чахлой, но поправляющейся примулой. «Не иначе старина Бер приготовил мне сюрприз», – подумал он, сходил за водой и полил цветок.

Лесорубы вернулись раньше обычного. Бер, увидев Штребля, радостно закричал: