Шрифт:
– Ведь хауптман грозил не выдавать денег никому, если все не будут выполнять норму, – заметил Шереш.
– К черту! – заорал Раннер. – Подайте мне то, что я заработал, чтобы я мог купить хлеб и табак! К черту тех, кто обленился до того, что собственных вшей не желает выбить!
– Не хочу я никаких денег, пусть отпустят нас домой, – угрюмо заявил Чундерлинк.
Внезапно появившийся Грауер погрозил Чундерлинку пальцем и угрожающе зашипел. Чундерлинк тотчас умолк и стушевался. Грауера теперь побаивались.
Штребль уже держал в руках полученные деньги. Здесь были три шуршащие, почти новые бумажки по сто рублей и один маленький советский рубль. Он весьма приблизительно представлял цену этих денег, но они были очень дороги ему – за этими деньгами громоздились груды дров, нарубленных им вместе с Бером. Если бы он не получил их сейчас, то был бы сильно расстроен.
Эрхард вылез из очереди красный и сияющий. В руках у него были четыре сторублевые бумажки. Он ткнул ими в нос стоявшему рядом Чундерлинку и торжествующе засмеялся.
На танцах уже заливался аккордеон и начали кружиться пары. Проходя по двору, Штребль столкнулся с Розой Боден. Она шла, крепко сжав в кулаке полученные деньги, но лицо ее было мрачно.
– Что с вами, Роза? – с участием спросил он. – Может быть, письмо из дома получили?
– Нет, писем нет… и родные наши далеко. Заступиться за нас некому…
– Вас кто-то обидел? – удивился Штребль, ведь Роза была настолько доброй и покладистой, что никому бы и в голову не пришло с ней конфликтовать.
Но Роза заплакала:
– Я пришла сегодня в нашу комнату, вижу, все мои вещи перерыты и выброшены в коридор. Я спросила, что это значит. Циммеркомендантин сказала мне, что Грауер приказал перевести меня на работу в прачечную, а прачки, как вы знаете, живут в бараке возле прачечной. Там такая грязь, а у нас была такая милая, светлая комната. И… я вовсе не хочу уходить из леса. Чем я провинилась? Я старалась работать изо всех сил.
– Ишь, негодяй! – пробормотал Штребль. – Но вы не бойтесь, Роза. Я постараюсь вам помочь. Сегодня танцуете со мной?
Роза подняла на него удивленные заплаканные глаза.
– А крошка Мэди? – спросила она не без лукавства.
– Мэди больше нет, – засмеялся Штребль.
В этот вечер было особенно много танцующих. Штребль кружил в вальсе крупное, но подвижное тело Розы Боден. Она была старше его и держалась так серьезно, что он и подумать не мог прижаться к ней так, как прижимался к маленькой кошечке Мэди.
– Я соврал Грауеру, что вы моя кузина, – шепнул он Розе. – Посмотрим теперь, посмеет ли он вас преследовать. В лес будете ходить по-прежнему, так он мне обещал.
– Спасибо, – чуть слышно ответила Роза, и лицо ее осветилось счастливой улыбкой.
– А у этой обезьяны Грауера неплохой вкус, правда, Рози? Будь я на его месте…
– Вы сегодня слишком смелы, герр Штребль, – оборвала его раскрасневшаяся Роза, но тут же добавила: – Если бы на месте Грауера были вы, то и разговор был бы другой.
Штребль взглянул ей прямо в глаза. Она поспешно отвернулась.
9
Первого мая Лаптев проснулся, как всегда, рано. Яркий солнечный луч пробивался сквозь белые шторки на окнах и падал на половик рядом с постелью. Лаптев прислушался к тому, что делалось за перегородкой. Тамара, видно, еще спала, Василий Петрович, легонько топая валенками, прошел в сени, бабка растапливала печь. Потрескивали дрова, пахло кислым тестом и молоком. Лаптев лежал тихонько, радуясь тому, что сегодня в лагерь идти не надо. Только желание закурить заставило его встать и одеться. В избе он курить не решался – старик сам не курил.
Одевшись, он выглянул из своей комнатушки. В избе было тепло и чисто: накануне Тамара вымыла полы и застелила их свежими половиками. Лаптев, осторожно ступая, чтобы не разбудить ее, проскользнул в сени.
Через полчаса все сидели за самоваром, бабка подавала лепешки прямо с пылу. Накануне Лаптев раздобыл вина, и теперь они с хозяином выпили по две стопочки. Тамара хотела чуть-чуть попробовать, но бабка сердито прикрикнула на нее:
– Ишь бессовестная! Дело ли девке белое пить!
– Я тогда за Татьяной Герасимовной сбегаю, – и Тамара быстро выскочила из-за стола.
Лаптев проводил девушку взглядом. Все в ней нравилось ему: и милое лицо с конопушками, почти детское, и тоже почти детская непосредственность и порывистость. Поглядывая на заросшего черной густой бородой Черепанова и бабку, тоже чернявую и сухую, Лаптев невольно задумался: уж родная ли она им дочь?
Василий Петрович, словно угадав его мысли, насупившись, сказал:
– Эта стрекоза нам вовсе чужая. Месяца два ей, знать-то, было, подобрал я ее на берегу за огородами. А того же дня, как я Тамарку нашел, прибило к драге труп молодой бабы. Нездешняя оказалась, с дальних приисков. Родители с незаконным ребенком из дому прогнали. Потом суд был. Хотели ребенка им передать, да я не отдал – очень уж старуха привязалась. Своих-то нет. Вишь, какое незаконное дите-то славное оказалось.