Хромов пил чайным стаканом, это была его обычная порция.

– Бензином отдает, – сказал он, чуть поморщившись. – Нет, это не водка. Вот венгерская и румынская ракия – это вещь. Мы ее там целыми бочками глушили. Зайдем в погребок – и на шарап! Можно сказать, попили в свое удовольствие.

– На што нам твои раки? – отозвалась Татьяна Герасимовна. – Нам и эта хороша, было б побольше!

– Против «Московской особой» и раки тоже не годятся, – решив показать свою осведомленность, заметил Звонов.

А комбат, несмотря на то что захаял водку, налил себе еще стакан.

– Была не была! – он опрокинул стакан в рот.

– Здорово пьешь, товарищ старший лейтенант, – прищурившись, сказала Татьяна Герасимовна.

– Я все здорово делаю, – подмигнул ей Хромов. – Пью здорово, ем здорово… фашистов бил здорово, теперь вот на немцев жму тоже как надо! Такой уж у меня характер. Зато, гляди, замполит мой по чайной ложке тянет. Он во всем у нас такой тягучий…

– Тягучий, да не противный, – отозвалась Татьяна Герасимовна, подвигаясь к Лаптеву. – Выпей, ягодка, Петр Матвеевич! Что он задается!

– Пусть себе… – улыбнулся Лаптев.

Комбат заметно хмелел. Наливая очередной стакан, сказал срывающимся голосом:

– Вы мне не рассказывайте… Я своими руками немцев душил, а фрау ихних имел, сколько душе угодно…

– Тише ты, к чему это при женщинах? – строго остановил его Лаптев. – Если пьян, пойди ляг на телегу.

– Зачем вы его только взяли? – шепнула Саше расстроенная Тамара.

– А кто его брал? Сам привязался, – так же тихо ответил он.

Комбат встряхнул головой, словно пытаясь сбросить хмель.

– Пьян? Не-е-е, ошибаешься, политрук, я не пьян… Мы с тобой прямо противоположно понимаем… Ты за немцев, а я – против… Вот и всё.

– Кончай этот разговор! – еще строже приказал Лаптев.

– Не кончу! – Хромов встал и зашатался. – Я командовал ротой разведчиков! Можешь ты это понять? Сам языков брал. Эх ты, штабная крыса! Я сам офицеров допрашивал. Молчит – в рот ему керосину и поджечь! Паффф! – Хромов захохотал.

Нюрочка заплакала и прижалась к матери.

– Скот же ты, товарищ Хромов! – возмутилась Татьяна Герасимовна. – Чем ты куражишься? Над пленным изгаляться не хитро. С солдат, говорят, за это взыскивают, а ведь ты командир! Стыд, товарищ комбат!

Хромов как будто отрезвел. Он лег на землю и подпер голову руками.

– Аркашка, – приказала Татьяна Герасимовна, – отвези его домой. Мы пешком придем, – и, повернувшись к Хромову, добавила: – Испортил ты нам праздник, товарищ комбат.

Аркашка увез Хромова. Лаптев был смущен и не знал, что сказать. Тамара сидела бледная и задумчивая. Звонов озадаченно теребил пилотку.

– Пес с ним! – наконец весело сказала Татьяна Герасимовна. – Что ж нам из-за него веселья лишиться? Давайте разопьем, что от комбата осталось!

Она налила и выпила первой.

– Вы моя хорошая! – шепнул ей Лаптев. – Я просто в вас влюбился.

– В старуху-то? – шутливо отозвалась Татьяна Герасимовна. – Скоро с клюшкой буду ходить.

О Хромове скоро забыли. Пели хором фронтовые песни, Тамара с Сашей, хоть и без музыки, танцевали, при этом Звонов расхрабрился и все норовил чмокнуть ее в щеку. Подобрали рассыпанные подснежники и отправились домой пешком, шлепая по грязи.

Лаптев донес на руках Нюрочку, уцепившуюся ему за погоны, до самого дома Татьяны Герасимовны.

Бабка, встретившая их на крыльце, долго после того, как Лаптев ушел, расспрашивала Татьяну:

– Неженатый, что ль?

– Говорит, холостой…

– Вот бы тебе, Танька!

– Скажете тоже, мама! – смутилась Татьяна Герасимовна. – Нужна ему старуха такая! Он небось на Тамарку заглядывается.

Третьего мая рано с утра Лаптев заступил на дежурство. Обойдя лагерь и проверив выход на работу, он сел в комендатуре, положил перед собой большой русско-немецкий словарь и, вооружившись карандашом, начал заниматься. Но заниматься ему пришлось недолго. Раздался прерывистый телефонный звонок. Лаптев взял трубку.