Следом вышел старик. Черты лица его показались славе знакомыми до боли. Старик спокойно подошел ближе. Пистолет, который Вячеслав держал на вытянутой руке, уперся ему в грудь.

— Не стреляй, — повторил хозяин. — И тебя не тронут.

— Господин президент?

Узнавание пришло как-то странно. Словно свалилось откуда-то сверху. Рука дрогнула, пистолет сделался жутко тяжелым, а внутри что-то сжалось и опустело. Так, наверное, чувствует себя шарик, из которого выпустили воздух. Слава опустил пистолет. Голова стала вдруг совсем пустая. Не осталось ни вопросов, ни ответов, ни понимания, ни желания что-то понять. Накатила дикая усталость и ощущение безысходности.

— Ты ведь меня искал? — зачем-то спросил хозяин.

Сзади него молча, словно тени, появились американцы с автоматами, а следом еще один с генеральскими погонами и араб с пистолетом в руке. Генерал недобро зыркнул на президента, потом так же зло посмотрел на Славу. Вячеслав молниеносно вскинул руку с пистолетом, дуло теперь смотрело в лицо генерала.

— Не стрелять, — тихо произнес президент. И повторил то же самое по-английски.

Слава пистолет не опустил, только произнес тихо:

— Здесь трое моих друзей. Что с ними?

Президент не успел ничего ответить. Американец тоже. Где-то недалеко бухнуло, ощутимо отдалось взрывной волной. Генерал оскалился в злорадной улыбке и сказал на плохом русском:

— Нич’его. Их больше нет.

В глазах потемнело. Ярость, боль и бессилие сдавили горло. Слава нажал курок. Где-то прогремел крик бывшего президента, призывающий не стрелять. Кричал старик не то на русском, не то на английском. А руку продолжало дергать отдачей от выстрелов, пока не кончились патроны, пока пистолет не защелкал в холостую.

Тогда сквозь мутную пелену он увидел падающее тело генерала с окровавленным обрубком вместо головы.

— Не стрелять! — голос хозяина звучал тихо и властно.

Впрочем, никто больше и не стрелял. Слава опустил пистолет с пустой обоймой, американцы ошарашено смотрели на тело своего генерала. Тишину нарушало только монотонное остервенелое бормотание араба. Судя по интонации, Мамед ругался на каком-то понятном здесь только ему языке. И словечки, судя по всему, были более емкие, чем известные Славе, выдранные из каких-то кавказских наречий «гиждулах» и «арде хадзаре».

— Молчать! — по-русски чуть громче приказал президент.

Араб умолк. Президент так же тихо и властно заговорил по-английски. Из довольно продолжительной его речи, обращенной к американскому дежурному офицеру, Слава понял только, что всему гарнизону надлежит выйти, построиться у входа и ждать распоряжений президента.

Вячеслав не ожидал, что солдаты послушаются бывшего руководителя чужого государства, но офицер посмотрел на араба с пистолетом, на труп Макбаррена, снова на старика, кивнул, и бросил короткую команду. Американцы медленно потянулись к выходу.

— Мамед, проводи его ко мне.

— А вы, хозяин? — произнес по-русски араб.

Старик ответить не успел. Среди американцев снова началось какое-то оживление. Из общего гомона взвился женский крик:

— Пустите!

Хозяин повернулся к американцам, те расступились, и в центре внимания оказалась Эл. Проститутка стояла перед стариком, арабом и Славой и смотрела только на старика. Глаза ее намокли и блестели подступающими слезами.

Слава бессильно откинулся на стену. Ноги не держали и он медленно опустился на пол. Эл продолжала смотреть на старика. Почему-то именно на старика, а не на него, не на араба и не на американцев.

А потом она произнесла всего одно слово. Тихо и безжалостно. И в голове у Вячеслава намертво перемешались остатки понимания того, что происходит вокруг. И пробиваясь сквозь эту кашу, подтверждая нереальность ситуации, прозвучал понятный даже Славе вопрос одного из американцев:

— What does she say? [7]

— Daddy, [8] — повторил по-английски другой солдат то, что Слава уже слышал по-русски…

…Как давно все это было, как странно все это было…

Иногда, вспоминая те дни, мне кажется, что все это случилось не со мной. Не с нами. Настолько все это похоже на плохую сценическую постановку. Ведь не бывает же так, в самом деле. Не может же так быть. Разве только в кино или дешевом бульварном романе. Как старый фильм Тарантино. Бульварное чтиво, которое перевели как криминальное. Классика жанра. Помню, в детстве смотрела такое кино. Старое, отснятое еще на пленку, с примитивными спецэффектами. Хотя теперь нет ни классики кино, ни классики литературы. Нет бульварного чтива. Вообще нет ни литературы, ни кино. А может, и не было никогда?