Ричардсон покачал головой, мол, не понимает, но от этого стало еще больнее ногам. Так больно, что в глазах темно.

— Он не понимает, что ли? — повернулся тот, что в куртке, к стоящим в стороне фигурам.

— Дай-ка я попробую.

В глазах было темно, и про фигуры он только догадался. Ему были видны только ноги. Две ноги и еще две, четыре. Две ноги подошли ближе. Сколько осталось на месте? Господи, что за бред!

Замшевая куртка исчезла, ноги превратились в лицо.

— Кто ты такой? — спросило оно по-английски.

Голос прозвучал мягко, понятно и с какой-то теплой иронией, что ли. Совсем по-домашнему. Так говорил иногда сержант. И сразу становилось понятно, что он не прав, а сержант прав. И становилось стыдно за эту неправоту.

— Рядовой Ричардсон, сэр, — ответил он.

— Откуда вы здесь взялись? Что вы здесь делаете?

Что они здесь делают? Что он здесь делает? Лежит, корчась от боли, с простреленными ногами, а может, и вовсе без ног, вот что! И Ричардсон сказал то, что сам услышал несколько минут назад как откровение.

Анри распрямился и повернулся к Славе.

— Он ничего не знает, дядька.

— Что он сказал? — быстро спросила Жанна.

— «Мы защищаем наших благородных собратьев несущих сюда мировые ценности, от проявлений агрессии» — повторил француз по-русски.

— Чего? — вылупилась на него Жанна.

— Да ничего. Торжество американской идеи править всем, диктовать свои законы и считать, что они благо для всех, — пояснил задумчивый Слава. — Спроси, сколько их здесь, и пошли.

К пулемету по дороге подошла наконец Эл.

— Солнышко, — улыбнулся ей Вячеслав. — Ты молодец. Ты все хорошо сделала.

Проститутка молча переступила через трупы, опустилась на колени и, вцепившись в Славину ногу, заревела навзрыд.

— Что с ней? — не понял тот.

— Дурак ты, дядька, хоть и беспредельщик, — отозвался француз. — Шок у девочки. Она, пока по дороге шла, раз двадцать умереть успела мысленно. Оставь ее, пусть отревется. А этот Лумумба не знает ничего. Так что переночуем здесь, а завтра двинем вперед, только осторожно.

— Пристрели его, что ли, чтоб не мучался, — пожал плечами Слава.

— «Пристрели», — передразнил француз. — Эх ты, беспредельщик.

Они говорили о чем-то. Ричардсон слышал голоса, но не понимал ни слова. И видел только темный туман и ноги. Две ноги и две ноги, четыре. И еще две. Сколько? Шесть и еще две. Восемь ног. А у него ни одной, только боль.

Ноги завертелись, его замутило, и негр снова закрыл глаза. Когда открыл, увидел лицо, говорящее по-английски.

— Я должен тебя убить.

— За что? За что убить? И за что вы по нам стреляли? — прошептал Ричардсон.

— Потому что вы стреляли в нас.

— Это приказ, сэр. — Ноги болели так, словно их вырвали с корнем и положили рядом. И боль была на него и на оторванные ноги одна, но помноженная на десять. А может, и на двадцать.

— Ты хочешь жить? — спросил мягкий, похожий на правого сержанта, голос. — Или ты хочешь умереть?

— Я не знаю, — устало прошептал он. — Я хочу, чтобы не болели ноги.

Выстрела Ричардсон не услышал, но ноги болеть и впрямь перестали.

Эл спала, привалившись к мешкам. Посапывала, как ребенок. И лицо у проститутки было тревожное, словно ей снился какой-то странный сон, подозрительно похожий на кошмар, хотя ничего кошмарного еще не приснилось.

Слава поворошил угольки в костре и поставил на них несколько банок с тушенкой. Тушенку нашли в палатке. Там же была рация, пара коробок с патронами и запас еды на неделю из расчета на семь человек. В палатку они залезать не рискнули. Лучше на свежем воздухе спать, но к пулемету поближе, чем не проснуться.

Трупы оттащили в палатку. Туда же перенесли и тех, которых постреляли в перелеске. Все шло не так плохо. Только машина оказалась к дальнейшему путешествию не пригодной. Два колеса изрешетило так, что залатать их уже было невозможно. А единственную запаску Слава потерял еще полгода назад, когда прорывался через городок, в котором творился настоящий беспредел.

— Э-эй! Дядька, ты баночки-то доставай, а то зажарятся, — вывел из задумчивости голос Анри.

Слава начал потихоньку выуживать консервы из костра. Анри некоторое время наблюдал за его потугами, наконец сподобился помочь. На место вернулся уже с жестянкой тушенки. Морда у француза была довольной. Даже когда начал доставать ножом из раскаленной банки куски горячей тушенки, умудрился сохранить на лице выражение простой житейской радости.