Когда они достигли территории лагеря, Мег направилась прямо к своей палатке. Тэсс оторвалась от книги и подняла голову, посмотрев на Дэвида. Свет лампы оттенял черные морщины на ее щеках.

– Если ты будешь обращаться с ней как с ребенком, она и будет вести себя как ребенок, – сказала она.

Он удержался от язвительного ответа, который готов был сорваться с его губ. Они слишком нуждались в Тэсс, чтобы с ней ссориться.

Шон лежала на постели в ночной рубашке, читая при свете поставленной снаружи москитной сетки керосиновой лампы. Дэвиду нравился мерцающий свет, которым она наполняла палатку, рисуя призрачные тени на ее стенах.

– Ты не хочешь поискать на мне клещей? – спросила Шон.

Дэвид так обрадовался, как будто она предложила ему заняться с ней любовью.

– Если ты окажешь мне взаимную услугу, – сказал он. – Я сидел на земле.

Она попробовала несколько поз, прежде чем положить голову ему на колени. Он установил фонарик на сумке и расчесывал пальцами ее короткие волосы. Ему нравилась их густая шелковистость. Это был первый случай, когда представилась возможность погладить ее волосы, с тех пор как она их остригла. Не было счастья, да несчастье помогло.

– У тебя был удачный день, – сказал он, снимая клеща с ее виска.

Она кивнула.

– Как себя чувствует Мег?

– Теперь уже неплохо. Хотя там ей было совсем нехорошо.

– Мне кажется, что она лесбиянка.

– Да, она лесбиянка.

– Откуда ты знаешь? – Шон подняла голову, чтобы взглянуть на него.

– Она сама мне сказала. – Он ждал ответа, приготовившись защищать Мег от атаки. Хотя это было не в духе Шон. Она всегда занимала позицию «живи и давай жить другим» в делах такого сорта.

– Она слишком хороша для Тэсс, – заметила Шон.

– Я тоже так считаю. Чересчур хороша.

Дэвид осмотрел спину Шон, затем приподнял эластичную резинку ее трусиков. – Сними их.

– Нет. – Она села и повернулась к нему спиной, снимая лифчик. Затем надела майку – собственно говоря, это была одна из его маек, в которой любила спать. Она выглядела в ней более привлекательной, чем в самом откровенном неглиже.

– Давай, – сказал он.

– Я абсолютно уверена, что там их нет. Давай я осмотрю твои волосы.

Она очень доходчиво давала ему понять, что рассчитывать особенно не на что. А он-то уже размечтался. Впредь надо быть осторожнее. Хорошо уже то, что они сделали маленький шажок навстречу друг другу.

Но когда Дэвид снял брюки, он обнаружил трех клещей, высоко взобравшихся по его ляжкам. И это только на той части тела, которая была ему видна. Шон уже укрылась простыней и закрыла глаза. Он не мог попросить ее о помощи. Кто захочет добровольно бередить свою рану?

Он загасил лампу и лег рядом с ней. Боже, как темно! И дальше будет все темнее с каждым днем, потому что луна пошла на ущерб.

Господи, не дай мне ослепнуть!

Это была его единственная молитва. Более тридцати лет он повторяет ее перед сном, с тех пор как впервые осознал, что это значит – быть слепым. Мать всегда говорила ему, чтобы он не беспокоился по поводу своего зрения, потому что они с отцом были слепыми от рождения. Потом он узнал, что это не совсем так, но тогда, в детстве, эта мысль успокаивала его. Потому что Дэвид не мог представить себе ничего более страшного, чем неуклюже шарить в темноте, подобно своим родителям.

Но когда Дэвиду было пять лет, одного мальчика в его детском саду ударили бейсбольной клюшкой, и тот лишился сознания. Когда мальчик очнулся, он ничего не видел, и Дэвида охватил страх. Он больше не будет играть в бейсбол и не будет кататься на велосипеде. Он боялся всего, что могло представлять хотя бы отдаленную опасность для его глаз, всего, отчего он мог лишиться сознания. Он жаловался матери на плохое зрение, потому что мечтал об очках. Он надеялся, что они защитят его глаза от травмы. Но доктор сказал, что со зрением у него все в порядке, и Дэвиду пришлось обходиться без этой защиты.

Больше всего на свете он боялся темноты. Он до сих пор спал при свете ночника, который Шон называла «прибором ночного видения». Но она не имела намерения оскорблять его чувства. Она никогда не дразнила его по этому поводу. Будучи бесстрашной по натуре, она никогда не издевалась над чужими фобиями. В последнее время он стал бояться того, что начнет забывать о том, как благородна она в самой глубине своей души, о том, какой любящей женой была когда-то.

Тут ему показалось, что какое-то насекомое ползет по его бедру. Он засунул руку под простыню и попытался нащупать клеща, но это было бесполезное занятие. Они были слишком маленькими, и все, что он сумел обнаружить под простыней, – так это лишь эрекцию своего пениса. Он подвинулся поближе к Шон и дотронулся до ее руки.