Они с Ивеном заговорили о Шон в раздевалке. Она служила постоянной темой их разговоров, связующей нитью между ними, хотя после стольких лет общения их дружба могла бы держаться и на собственных ногах.

– Она нервничает из-за поездки, – сказал Дэвид, натягивая носки. – Возбуждена. Почти не спит. Встает несколько раз за ночь к близнецам.

– Все пройдет, как только она окажется в Перу, – успокоил его Ивен. – Она увлечется работой, сменит обстановку.

Дэвид вздохнул.

– Это помогло бы прежней Шон.

Ивен как-то признался Дэвиду, что работать с Шон в последнее время стало нелегко. Она была как всегда технически аккуратна, но в ее отношении к работе появилось что-то механическое и бездушное. Былой энтузиазм угас. Они с Ивеном никогда не говорили о причинах этих перемен, разве что в первое время сразу же после пожара. Это еще до того, как Дэвид научился подавать Ивену невидимые сигналы, запрещавшие затрагивать эту тему. Так они с Ивеном и организовали этот молчаливый заговор с целью вернуть прежнюю Шон.

– Это путешествие – как раз то, что ей сейчас нужно, – продолжал Ивен. – Я в этом уверен.

Дэвид предложил Ивену позавтракать вместе, как обычно после субботних игр, но Ивен собирался навестить свою мать.

– Я должен сообщить ей, что уезжаю на несколько недель – сказал он, – хотя она не имеет ни малейшего понятия, о чем я ей толкую.

– Я поеду с тобой, – предложил Дэвид. Его удивила нерешительность, которую он прочел в глазах Ивена. В первое время, когда Ивен только что перевез свою мать в Сан-Диего из Портленда, он не хотел, чтобы Дэвид или Шон встречались с ней. Дэвид понимал: Ивен боялся жалости. И правда заключалась в том, что Дэвид действительно испытывал жалость по отношению к нему. Он надеялся, что ему никогда не придется заботиться о родителях, страдающих болезнью Альцгеймера. Он рассказывал Ивену о собственных родителях, чтобы дать понять ему, что чувства отчаяния и стыда ему знакомы, и Ивен со временем научился ценить присутствие Дэвида при посещении им дома престарелых.

Но сегодня он ответил уклончиво.

– В последнее время ей стало хуже. Намного хуже.

Комната миссис Сент-Джон была маленькой и совсем пустой, если не считать распятия над кроватью и вазы с цветами на столике. Ивен посылал ей цветы каждую неделю, но их запах не мог заглушить зловония: пахло хлоркой и мочой.

Миссис Сент-Джон сидела на кровати, вытянув ноги поверх одеяла, ее бесформенное желтое платье задралось до пояса. Редкие седые волосы неряшливо свисали с розового черепа.

– Ты проклятый ублюдок, – сказала она, когда Дэвид и Ивен вошли в комнату. – Я говорила тебе, что суп отравлен.

– Мама, это я, Ивен. – Ивен наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. Она оттолкнула его, упершись костлявой рукой ему в грудь. Ивен вытащил из-под нее одеяло, накрыл ноги и сел на край кровати. – Ты помнишь Дэвида? – спросил он.

– Здравствуйте, миссис Сент-Джон. – Дэвид присел на оранжевый стул рядом с дверью. Она действительно выглядела хуже, хотя трудно было определить, в чем это выражалось. Может быть, злее? Враждебнее.

– Ты и есть тот парень, который ведет его прямиком в ад, – проворчала она, показывая на Дэвида пальцем.

Дэвид улыбнулся.

– Я друг Ивена. Мы вместе играем в теннис. – Этот разговор повторялся у них при каждом посещении, хотя сначала казалось, что она понимает, о чем идет речь.

– И вы вместе попадете в ад.

– Отец Гленн навещал тебя на этой неделе? – спросил Ивен.

– Кто?

– Отец Гленн. Он приходил?

– Что с твоими волосами? Ивен вздохнул.

– Послушай, мама, я хочу тебе сказать, что я еду в Южную Америку на пару недель. Меня ждет там кое-какая работа…

Она наклонилась вперед и плюнула Ивену в лицо.

Дэвид вздрогнул. Может быть, ему в самом деле не стоило приходить.

Ивен достал из кармана платок и вытер щеку.

– Я вернусь восьмого августа. Как раз перед твоим днем рождения.

– Ты был грешником с того самого дня, как я понесла тебя. Ты пинал меня, перекручивал мои внутренности. – Она опять начала задирать свое платье, но Ивен держал ее за руки.

– Ты никогда не носила меня, мама. Я приемный сын, ты вспомнила? – Он встал. – Я вернусь к твоему дню рождения.

Когда они выходили, она завыла. Услышав этот вой, Ивен закрыл глаза. Он молчал, пока они не сели в машину Дэвида.

– Мне очень жаль, Ивен, – сказал Дэвид. Ивен откинулся на сиденье.

– Я хочу, чтобы она умерла.

– Ты так не думаешь, Ивен.

– Я так думаю. Я хочу, чтобы она умерла, пока у меня сохранились два-три хороших воспоминания о ней. Если так будет продолжаться, у меня их не останется.

Может быть, Ивен был прав. Его мать страдала, дальше будет все хуже и хуже. Если Ивен желает ей смерти, значит, и Дэвид должен этого желать. Потому что после Шон Ивен был самым близким ему человеком.