Остерман в щегольских сапогах и английских бриджах был великолепен, как всегда; он никого не обошел вниманием, переходил от одной группы к другой, болтал со всеми, отпускал шуточки, подмигивал, подталкивал локтем, жестикулировал, поддразнивал, неизменно находил острое словцо в ответ и вообще всячески веселил общество.

–  С Остерманом не соскучишься - любит дурака поломать. Но при всем при том парень он неплохой. И умница! Не зазнается, не то, что Магнус Деррик.

–  Все в порядке, Жеребец?
– спросил Остерман, подходя к полянке, где расположились Энникстер, Хилма и миссис Деррик.

–  Да, да, все отменно. Вот только штопора у нас нет.

–  Только-то? Прошу!
– И он вытащил из кармана складной серебряный нож со штопором.

Подошли Хэррен и Пресли, неся громадный дымящийся кусок говяжьей туши, прямо с пылу с жару, и Хилма поспешно подставила под него большое фарфоровое блюдо.

Остерман собрался было рассказать Хэррену и Пресли вертевшийся у него на языке не совсем приличный анекдот, но тут взгляд его упал на Хилму, которую он не видел более двух месяцев. Она передала блюдо Пресли, а сама снова села между двух узловатых корней, прислонившись спиной к дереву, положив локти на эти корни, как на подлокотники огромного кресла. Казалось, что она сидит на троне, возвышаясь над всеми, и каждый, взглянувший на нее, так и видел отсвет незримой короны - прекрасная женщина в полном блеске красоты, гордая сознанием грядущего материнства.

Остерман так и не решился рассказать анекдот; ни с того ни с сего он взял и обнажил голову. Что-то свершалось вот тут, поблизости, можно сказать, у него на глазах. Что это было - понять он не мог, только вдруг испытал непривычное чувство благоговения. Впервые в жизни он смутился. Фигляр, франт, остряк, лопоухий, плешивый человек с лицом клоуна, он что-то растерянно пробормотал и отошел в сторонку, погруженный в мысли и посерьезневший.

Все принялись за еду. Происходило насыщение алчущих, утоление неукротимого аппетита, неутолимом жажды, грубое, первобытное. Разрезанные на четыре части бычьи туши громоздились на столах, грандиозные куски мяса исчезали в желудках вместе с несметным количеством караваев хлеба; ребра, лопатки, все кости обгладывались дочиста; бочки вина поглощались множеством пересохших от жары и пыли глоток. Разговоры стихли, пока шло насыщение. Люди ели до отвала. Ели ради того, чтобы поесть, с твердой решимостью все подчистить, с гордостью показывая друг другу пустые тарелки.

После обеда решено было провести состязания. На плато, венчавшем один из холмов, шли приготовления. Сперва должны были состязаться в беге девушки до семнадцати лет, потом - толстяки. Молодым парням предстояло показать свои достижения в толкании ядра, в прыжках в длину и в высоту, в тройных прыжках и в борьбе.

Пресли был в восторге от всего происходящего. В этом пиршестве, в этом поглощении огромных количеств мяса, хлеба и вина, за которым следовало испытание силы и ловкости, было что-то гомеровское. Так все это было незатейливо и бесхитростно, вполне отвечая духовным запросам простодушных англосаксов. Примитивно, грубовато - это верно, но в достаточной степени невинно. Здесь собрались хорошие люди - доброжелательные, великодушные даже, готовые скорее дать, чем взять, помочь, чем попросить помощи. Все из крепких хороших семей. Такие вот и составляют костяк нации - здоровые, крепкие американцы, все как на подбор. Где еще в мире найдутся такие сильные, добропорядочные мужчины, такие сильные красивые женщины?

Энникстер, Хэррен и Пресли взобрались на плато, где должны были состояться игры, чтобы разметить площадку и рассчитать дистанции. Это был тот самый холм, где Пресли просиживал, бывало, целые дни, читая стихи, куря и подремывая. Отсюда открывало! вид на юг и на запад. Вид этот был великолепен. И три приятеля остановились на минуту, чтобы полюбоваться им.

Вдруг кто-то громко окликнул Энникстера: вверх по склону к ним бежал, задыхаясь, Вакка.

–  Ну что там еще?

–  Мистер Остерман ищет вас, сэр, вас и мистера Хэррена. Ванами, дерриковский пастух, только что принес записку от своего хозяина. Похоже, что-то важное.

–  Что бы это могло быть?
– пробормотал Энникстер, и все повернули назад.

Остерман поспешно седлал коня. Рядом стоял Ванами, держа под уздцы взмыленную лошадь. Кое-кто из участников пикника с любопытством поглядывал в их сторону. Чувствовалось, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

–  Что случилось?
– спросил Энникстер, подходя ближе вместе с Хэрреном и Пресли.

–  Черт знает что творится!
– сказал сквозь зубы Остерман.- Вот, прочти! Ванами только что привез.

Он протянул Энникстеру листок бумаги, вырванный из блокнота, и, отвернувшись, стал подтягивать подпруги.

–  Надо спешить!
– крикнул он.- Им удалось захватить нас врасплох.

Энникстер стал читать записку; Хэррен и Пресли смотрели ему через плечо.

–  А-а, так это они! Вот оно что!
– воскликнул Энникстер.

Хэррен стиснул зубы.

–  Ну, теперь будет дело!
– воскликнул он.

–  Они уже побывали у вас, мистер Энникстер!
– сказал Ванами.- Я проезжал мимо вашей усадьбы. Дилани введен во владение, а всю вашу мебель выставили на дорогу.

Энникстер обернулся, и губы у него побелели. Пресли и Хэррен бросились к своим лошадям.

–  Вакка!
– крикнул Энникстер.- Где Вакка? Седлай кобылу, живо! Остерман, собери членов Союза, вcex, кто есть здесь, понятно? Я сейчас. Только скажу Хилме.

Не успел Энникстер отойти, как подбежал Хувен. Он вел в поводу лошадь, его маленькие глазки горели.

–  Послюшайте, эти ребят уже пришель. Я готофф… вот мое ружье.

–  Радость моя, они захватили нашу усадьбу,- сказал Энникстер, одной рукой обняв Хилму за плечи.- Хозяйничают в доме. Я еду туда. А ты поезжай к Дерни и там жди меня.