— Вотъ онъ, Аня! Наконецъ-то нашла! крикнула она, обращаясь къ Авениру и показывая ему какой-то цвтокъ; но вдругъ словно осклась, сухо поклонилась собесдникамъ и прошла въ комнату.

— Кладъ нашла, усмхнулась Анна Михайловна, — только и дда. Словно принцесса какая, и словечка не кинула!

Собесдники продолжали заниматься чаемъ, только Русановъ началъ выказывать признаки безпокойства, повертывался на стул, поправлялъ воротнички, безъ всякой надобности глядлъ въ сторону, и наконецъ всталъ.

— Я тутъ… привезъ книги Инн Николавн, проговорилъ онъ торопливо и, не докончивъ, отворилъ дверь въ домъ. Онъ проворно прошелъ залу съ круглымъ столомъ, фортепіано и плетеными стульями, гостиную съ мягкою мебелью, картинами, кивотомъ до потолка, полнымъ образомъ, и остановился у боковой двери.

— Можно войдти?

— Это что за китайскія церемоніи? отвтили извнутри.

Русановъ вступилъ въ маленькую комнатку, рзко отличавшуюся отъ прочихъ. Обоевъ не было; надъ желзною кроватью висли портреты Жоржа Санда и Женни д'Эрикуръ; надъ ними старинная сабля, отдланная золотомъ и каменьями. Письменный столъ, комодъ, на которомъ стояли книги, два стула и стнные часы составляли все убранство.

— Ну, здравствуйте, сказала Инна, надвая голубую туфлю вмсто промоченныхъ насквозь ботинокъ. — Какъ въ васъ столичныя-то замашки вълись!

— Разв и пуритане сердятся, шутливо спросилъ Русановъ.

— Еще бы! Ужь если докладывать, такъ впередъ извольте такъ: sa majest'e la reine des fleurs veut-elle recevoir son humble serviteur? Въ городъ здили? Въ библіотек были? Рег'o привезли?

— И Рег'o привезъ, и, кром того, два новые романа…

— Ну, вотъ это напрасно! Я не стану читать…

— Отчего?

— Да я никогда ихъ не читаю; зачмъ? Смотрите по сторонамъ, вотъ вамъ и романы!

— И никакихъ?

— Диккенса кое-какъ осиливаю на сонъ грядущій… Да вы, кажется, сибаритничать тутъ располагаетесь? спросила она, замтивъ, что Русановъ, закуривъ папироску, съ наслажденіемъ потянулся на стул.

— А что?

— А что? Хорошъ! Вопервыхъ, я буду переодваться; пожалуй оставайтесь, если вамъ это занятно… Вовторыхъ, что скажетъ княгиня Анна Михайловна? Ну положимъ и это вздоръ. Втретьихъ, втретьихъ… Неужели надо сказать правду?…

— Валяйте!

— Вдь вы у насъ вовсе не такое рдкое явленіе, чтобы занять меня больше Рег'o. Я его ждала цлый мсяцъ…

— Покоряюсь, сказалъ Русановъ, смясь и отвшивая ей поклонъ…

Онъ пошелъ въ заду. Тамъ Юленька пла съ аккомпаниментомъ Вартовской рояли, а Ишимовъ, облокотясь на инструментъ, такъ и пожиралъ ее взглядомъ. Она закидывала головку, и еще громче выводила: "когда бъ онъ зналъ, что горькою тоскою" "Отравлена младая жизнь моя!" А тутъ же Авениръ молодъ кофе на ручной машин, нисколько не женируясь пніемъ сестры.

— Вотъ оцните, сказалъ онъ Русанову, а тотчасъ же прибавилъ: — пятьдесятъ рублей далъ.

— Помилуйте, за мельницу-то?

— Да вы посмотрите, James, Manchester настоящій! она муку мелетъ…

И Авениръ принялся высчитывать, сколько она мелетъ и сколько мелетъ втрякъ, что стоитъ ремонтъ его и во сколько обойдутся рабочіе чтобы вертть рукоятку: вышло почти вдвое дешевле.

Озадаченный потокомъ политической экономіи, Русановъ не нашелся возразить.

"Когда бъ онъ зналъ, какъ пламенно, какъ нжно", выводила Юленька.

Кончили тмъ, что четверо услись въ ералашъ по пятачку сотня, а политико-экономъ принялся читать Биржевыя Вдомости, посмиваясь надъ ренонсами Русанова. Анна Михайловна спорила и горячилась, когда ей случалось длать ошибку; Ишимовъ отпускалъ доморощенные каламбуры насчетъ керовыхъ и пиковыхъ дамъ.

Въ десять часовъ Грицько съ Горпиной подали настоящій деревенскій ужинъ. Тутъ былъ супъ съ баклажанами, фаршъ изъ гуся, караси въ сметан, чиненыя тыквы, вареные раки, вареники и туземный кавунъ. Московскаго студента сначала покоробило при вид несмтнаго количества "стравы"; но, самъ того не замчая, онъ отдалъ вполн заслуженную честь каждому блюду, не отсталъ даже отъ Авенира, который выказалъ вовсе не экономическія способности своего желудка. Инна тоже вышла къ ужину; впрочемъ она боле занималась плодами земными. По окончаніи трапезы, Авениръ и Юленька подходили къ ручк Анны Михайловны, говоря каждый по своему: merci, maman; thank you, my mother.

— Что это за цвтокъ нашла вы, Инна Николаевна? полюбопытствовалъ Ишимовъ.

— Cypripaedium.

— И не слыхивала, отозвалась Анна Михайловна.

— Пустоцвтъ, объяснила Инна.

— Скажите! На что жь онъ годенъ?

— Да на на что…

— А растетъ, удивлялся Ишимовъ. — Подлинно непостижимы цли Творца!

— Да, ужь подлинно, что непостижимы, сказала Инна. — Покойной ночи, господа! — И пошла къ себ.

Что-то сладкое, спокойное охватило Русанова, когда онъ выхалъ въ поле. Наступала свтлая, сыроватая ночь; душистые пары волновались по лугамъ, даль стушевывалась въ темномъ неб, а надъ головой искрились и переливались звздные узоры. Шаги лошади звучно отдавались по полю, перепела били взапуски, кузнечики трещали безъ умолку, съ болота подавали голосъ лягушки, съ улицы неслась псни, скрипка и дружный топотъ башмаковъ. Русановъ придержалъ лошадь, и сталъ прислушиваться; десятка два деревенскихъ пвцовъ сливались въ хор, напоминая звуки органа, задушевно отхватывали припвъ, затихали, и вдругъ, какъ будто изъ середины ихъ, выплывалъ одинокій, чистый голосъ женщины, затягивая новую строфу… Русановъ пустилъ лошадь, хоръ все глуше и глуше подхватывалъ припвы, а соло, казалось, ничуть не теряло силы. "Вотъ какъ глохнутъ артисты-то на Руси, подумалъ Русановъ, да впрочемъ имъ и горюшка мало. Легко имъ живется, не то что тамъ… И Анна Михайловна!… Вдь есть же время отъ скуки играть на дв руки въ пьяницы… И совершенно убждена, что правою рукой управляетъ ангелъ-хранитель, а когда лвая начинаетъ забирать взятки, то это сатана одолваетъ… И Ишимовъ — непостижимый… А какъ время летитъ у нихъ! Или ужь это домомъ такъ бываетъ, что и молчать-то у нихъ весело? Не запановать ли ужь и мн?"