Елена Павловна, вернувшись из бани, пришла в восторг. Не только Бауэр, но и Беранек получили из ее рук по чашке чая с белым хлебом.

Беранек ел этот хлеб — первую плату за свой труд — и желал одного: чтоб его видели все пленные.

Он возвращался к себе от Елены Павловны таким уверенным шагом, будто шагал по родной земле, в родной стороне. Домики, утром еще чужие, смотрели теперь на него как старые знакомые, потому что Беранек пустил уже первый корень — корень труда — в почву, на которой они стояли. Он уцепился за эту почву, как кустик травы, унесенный половодьем и выброшенный на берег вместе с наносной землей и камнями.

Беранек шагал уверенно.

Он знал, что скажет в ответ на удивление и зависть товарищей:

— Не бойся труда — не пропадешь никогда.

Накануне дня, когда пленных должны были погнать на косьбу, Беранека охватила вдруг такая тоска по полям и лугам, что он в последнюю минуту явился к Бауэру с просьбой хоть в этот первый, праздничный день сенокоса послать его со всеми.

А Бауэр, придя к своим, застал всех в сборе; с упоением они пересчитывали все на «руб. — коп.»

Единственное, что омрачило радость Гавла, было то, что вместе с чехами должны были повести и австрийцев. Он согласился бы взять под свою команду только вольноопределяющегося Орбана, у которого, как Гавел давно установил, был «словацкий паяльник с мадьярскими дырками», и еще потому, что этот Орбан подговаривал пленных отказываться от работы, подбивал их бастовать и саботировать.

Бауэр, взволнованный не меньше своих товарищей, решил серьезно поговорить с ними.

— Наша задача очень важная. Мы обязаны высоко нести честь чешской нации, но это будет возможно лишь в том случае, если мы не уроним себя в глазах русских.

Слушая Бауэра, все стали серьезными. А он напомнил им Любяновку и мужиков из Крюковского и сказал, что им теперь дан случай отблагодарить русских. Вместе с тем можно создать предпосылки и для того, чтоб русские почувствовали признательность к братьям-славянам. Он, Бауэр, ожидает от своих товарищей большую помощь в его скромных трудах на благо чешской нации. Поведение, помощь чехов и признательность русских — все это может оказать решающее влияние на судьбу их народа по окончании войны, на послевоенные отношения между обоими братскими народами.

Беранек в упор смотрел на своего взводного, и лицо его напряглось от внимания. Он чувствовал, как вздымается гордость в сердцах товарищей и как у собственной его маленькой души вырастают большие, смелые крылья.

На заре он вскочил раньше русских солдат и раньше чем следовало принялся будить Гавла и других товарищей. Он донимал сонливцев пословицей: «Коси, коса, пока роса!»

Когда караульные покрикивали на пленных: «Торопись!» — Беранек кричал вместе с ними.

Бауэр сам построил пленных, поставил во главе отряда Вашика с Беранеком, пересчитал, записал и проводил до винокуренного завода.

В росистой траве протянулся за ними широкий темный след.

За хутором, в полях, их догнали первые солнечные лучи. Люди, запертые до той поры в тесном дворе, жадными взорами ощупывали каждую мелочь по дороге. Узнавали места, по которым их вели недавно в лагерь.

На развилке у картофельного поля свернули со знакомой дороги и пошли вдоль оврага, сплошь заросшего орешником, шиповником, ежевикой и кленами. Над чащей кустов там и сям поднимались ольхи и березы. Многие пленные украшали себя цветами и лазили в кусты за тощими, высохшими ягодками земляники.

Русский солдат, который плелся за ними, как пастух за стадом, вздыхал озабоченно:

— Ох, народ!

— Это немцы, — втолковывал ему по-чешски Беранек. И в доказательство дружеских чувств показывал суковатую ветку явора, которую только что выломал.

— Будем курит… файфку [114] . — Затем, показав на поле, добавил: P'ekn'a 'uroda [115] .

Солдат неприязненно посмотрел на него и проворчал:

— Ну да… уроды…

В низине косили мужики. Строгая шеренга с каждым размеренным взмахом продвигалась вперед. Они что-то закричали пленным. Беранек, который теперь все время держался возле русского солдата, ответил за всех:

— Бог в помощь.

За ольшаником тянулись, занимая всю низину, обуховские покосы. В спокойном море зеленой травы качались плечи косарей, вспыхивали яркие пятна рубах и юбок; звенели высокие женские голоса. Косы-лакомки со сладострастием ссекали хрупкие травы. Срезанные стебли точили пахучую светлую кровь, и вяли, и блекли, ложась обессиленно пышными грядами.