Шрифт:
Беранеку стоит большого труда уговорить ее остаться дома, не провожать его на хутор Обухове.
71
В воскресенье за Беранеком неотступно следовал дружеский вопросительный взгляд Гавла.
И то сказать — Беранек, со скрипкой Бауэра под мышкой, первым вступил в избу, которая во всю стену заявляла входящим:
ЕСТЬ И БУДУ СЛАВЯНИНОМ
Вид у Беранека был такой, словно грудь его надо было стягивать обручами, чтоб не лопнула.
— Смотрите-ка, сегодня наша Овца в министрантах у пана учителя!
Но Беранек на шутки товарищей предпочитал отвечать глубоким, безбрежно невозмутимым молчанием.
«Посадить этого барина (ишь как раздулся!), вместе с Бауэром на одну чашу весов, — с любовью думал Гавел, — так перетянут, пожалуй, всех Сироток вместе со двором, да и с хутором в придачу!»
Беранек, ободренный этими взглядами, не выдержал наконец и, незаметно приблизившись к Гавлу, будто невзначай бросил:
— Ну, можешь считать, что я уже там… только помалкивай!
Гавел, который, собственно, вполне мог этого ожидать, густо покраснел от этих доверительных слов.
«Видали, — думал он, с наигранной бодростью, рассеянно прислушиваясь к тому, что говорил Бауэр, — сам пан учитель не открывает еще нам тайну этого негодника…»
Действительно, Бауэр говорил сегодня как-то туманно и с явным намеком на скрываемое событие.
Например, о том, как это прекрасно и благородно — приносить жертвы за родину и народ, и вообще о долге верных сынов родины…
Ничего не подозревающие Сиротки захлебывались от восторга, слушая о том, как французские женщины по велению сердца посылают мужей на фронт, становясь на их место у станков на военных заводах, или о том, как сербские и черногорские женщины подносят патроны мужьям прямо в окопы.
И Сиротки хвастливо поносили русских Иванов:
— Куда русакам! Кабы французы не понастроили им военных заводов, да мы не стали бы к их станкам, — они и воевать-то не смогли бы!
Сиротки были очень довольны собой.
Целое воскресенье Гавел с Беранеком будто нарочно избегали друг друга.
Только когда гости с хутора Обухове собрались уже домой, Гавел вдруг от щедрости душевной предложил проводить их и, крепко хлопнув Беранека по спине, воскликнул:
— Эх, Овца!
Но дорогой он опять словно уклонялся от общества Беранека.
За обрывом, откуда начиналась ровная дорога, как всегда затянули песню.
Земля безмолвно цепенела, когда чехи грянули:
Соколы стояли, Соколы стояли, Стройными рядами…Гавел шагал позади Беранека, в ногу с ним, и все время думал о нем. Нет, «этому негоднику» не скрыть от Гавла своего удальства; оно горит в его крови, и когда тот поет, и когда пытается расправить грудь, будто стянутую обручами. А когда Беранек лихо вскидывает свои длинные худые ноги, Гавел чувствует даже тот приятный холодок, который пробегает сейчас по спине Беранека.
А когда не смо-жешь, А ко-гда не смо-жешь, — Со-кола по-кличешь.Ноги, казалось, только ради Беранека с силой топчут замерзшую, наезженную дорогу. Сама звездная вселенная, придавившая ночь, безмолвно слушала песню.
Когда допели одну и собирались начать другую, Гавел незаметно все-таки перебрался к Беранеку и тихо спросил:
— Ты когда идешь?
— Я? — громко откликнулся Беранек. — Да как только получу бумаги…
— Ну… тогда, видно, скоро.
— Конечно… скоро. Но мы еще увидимся.
Они теперь уже далеко отстали от других, но разговор не клеился. Удаляющиеся голоса товарищей да скрип снега под ногами все еще связывал Гавла по рукам и ногам, теснил ему грудь. И вдруг, словно выбрасывая из души все упреки и всю тоску, он воскликнул:
— Овца!
— Чего тебе?
— Чертова ты Овца!
— Да чего ты?
— Чего, чего! Да ведь ты… для тебя вернуться на фронт — все равно что утром на работу выйти…
— Ну и что? Разница какая? Да и сколько уж там наших. И вы пойдете. Все пойдут.
Беранек с безразличным видом надвинул шапку на уши.
— Овца! — Голос Гавла дрогнул от нежности. — Иозеф, тресни меня по башке! Ведь я…
Размякший голос сорвался, и недоговоренное застряло в горле.
Беранек помолчал.