Когда оба устали, Арина спросила:

— Скажи, чего же не приходил? Я уж думала, и не придешь больше.

— Что ты, Аринушка…

Но внутри у него опять что-то оборвалось, словно он солгал.

— Аринушка, я приду к тебе… когда кончится война.

— Когда война кончится, ты уедешь… в далекую страну.

— Аринушка, весной война только начнется.

— И бог с ними! Пусть себе воюют… До моей смерти!

— И нам ведь надо на фронт, Аринушка. Я тоже пойду.

Минуту было совсем тихо.

— Что?

— На фронт я пойду.

— Куда?

— Пришлось и мне проситься на фронт. И будет это, Аринушка, нынче весной.

Беранек даже сквозь темноту видит ее настороженный взгляд.

— Какой весной? Куда пойдешь?

Беранек понял, — Арина села.

— Теперь уж в чешскую армию пойдем. Каждому надо ведь чем-то жертвовать…

Он вслушивался в тишину — что Арина ответит. Только глаза ее видит он и во тьме. Разве Арина слышит, как бьется у него сердце?

— Не понимаю я. Что ты говоришь?

— Понимаешь, Аринушка, будет… как бы тебе это сказать… национальная мобилизация. Все товарищи встают… за Россию. Я, значит, тоже… с ними. И с тобой, — тут голос Беранека заметно дрогнул. — С тобой, Аринушка, я… знаешь… напишу Владимиру Константиновичу… Бугрову.

— Да ты-то куда пойдешь? — Арина уже стоит над ним на коленях. И это Беранек знает, хотя ничего не видит. — Почему? Мир, что ли, будет?

— Нет, Аринушка, война будет…

— Или пленных куда угоняют?.. Говори толком!

Арина соскочила босыми ногами на земляной пол.

В черной слепой темноте чуть забелела ее рубашка.

— Угоняют вас? А? — Взволнованный вздох прервал торопливую речь. — Я с тобой пойду!.. Проклятые!

Беранек тоже спустил ноги с полатей.

— Аринушка, пойми, на фронт мы…

— Да хоть в пекло, — и я с тобой!

— Нельзя тебе, Аринушка. Это… чешская армия… Война…

Он вновь прислушался к черному слепому молчанию. Что она ответит? И когда в тишине раздался голос Арины, ему показалось, что ей чуточку легче. И верно — Арина подумала, может, не так поняла, хотя она уже давно научилась понимать ломаный русский язык, каким разговаривал с ней Беранек. Это давало ей слабую надежду.

— Ты русским языком говори. Не поняла я. Ты вроде как пьяный… или разум у тебя помутился. Просто ничего не понимаю, что ты мелешь.

Теперь Беранек вздохнул тяжело и глубоко. Широкими костистыми руками потер себе лоб и грудь.

— Да ведь сказал я тебе, Аринушка… Идем мы… за родину и народ. И за Россию… Ну вот, весной и чехи пойдут войной на Австрию. Вместе с русской армией. Теперь мобилизуют всех. В общем, есть уже Чешская дружина… и наши господа офицеры написали нам об этом. Зовут, значит…

— Кто зовет?

Голос в безглазой избе дрогнул в страшной тревоге. Было в нем нетерпение.

— А ты не ходи. Кто может тебя заставить?

— Никто… мы — добровольно.

— Врешь. На фронт? Добровольно? Дураков нет!

— Но ведь мы за свободу, Аринушка… За Россию… За тебя…

— Мне не нужно! Да будь они прокляты, и Россия твоя, и свобода! Не нужно мне это! Не ходи, и все! Сбеги!.. Давай вместе сбежим!

Беранек, полный нежности, все же обиделся.

— Аринушка, что ты говоришь? Я пойду! Я уже записался.

— Врешь! — с неожиданной злобой закричала Арина и вся забилась в таком же злобном и беспомощном плаче. — Знаю! — кричала она, — Потому и не приходил, знаю, бросить меня хочешь!

— Но я вернусь…

— Врешь!

— Пусть после войны — вернусь, Аринушка.

Арина, охваченная бешенством, оскорбленная и удивленная, на минуту подавила рыдания и закричала:

— Подлый ты! Сволочь! Еще насмехаешься!

— Аринушка!

Но слепая темнота уже взорвалась плачем. Беранек тщетно искал Арину дрожащими руками, Она была уже в другом углу. И в эту, самую трудную минуту, когда у Беранека разрывалась грудь, ему отказал язык.

— Не трогай меня! — кричала Арина.

— Аринушка!

Наконец плотина чувств в груди Беранека прорвалась. Он заговорил лихорадочно, сбивчиво:

— Аринушка! Милая! Я… скажу Юлиану Антоновичу… Ты сдай избу, а то продай. Лучше пойди служить, Аринушка. Мне пообещали… и меня возьмут… как вернусь… я напишу… Он сам мне сказал… Владимир Константинович. Я напишу молодому барину Бугрову… Аринушка… Он ведь тебя тоже знает… помнишь?..

В ответ на темную избу опустилась вдруг такая тишина, что уши заложило.