Наконец он все-таки вошел в избу, будто закончил какое-то важное дело на дворе; Арина закрыла печь заслонкой и села на лавку, устало откинувшись к стене. Помолчав, она спросила:

— Где ж ты пропадал, Иосиф… с той недели?

Беранек как раз собрался сам заговорить, сказать что-нибудь дельное, хозяйственное; теперь же будто муравьи забегали у него по всему телу.

— Я, Аринушка? Собрание было… Такая, знаешь, работа… Я тебе потом скажу.

Садясь за стол, он вздохнул, как вздыхают, усаживаясь, крестьяне…

Изба быстро тонула в сумерках. Черные уютные тени выползали изо всех теплых углов, спускались с запечья и растекались по лавке у печи, где были сложены высокой грудой подушки. В черном углу ворочался, шелестя соломой, теленок.

На ночь Беранек понес теленка к материнскому вымени и вернулся с ним, сытым и дрожащим на руках, принеся с собой запах холода и коровьего навоза.

Арина зажгла убогую лампу; Беранек вышел закрыть ставни.

— Иосиф, — глухо сказала Арина, едва Беранек переступил порог. — Трудно мне одной. Глянь, работы прибавилось. А как весной-то будет?

Беранек потер щетинистый подбородок.

Арина сняла большие валенки, стоптанные еще покойным Тимофеем; сверкнули икры ее сильных ног. Она развязала платок и опустила подобранную юбку. Потом положила на стол полкаравая остававшегося хлеба.

Беранек, избегая ее взгляда, смотрел, как к ее почерневшим ступням пристает пыль с земляного пола. Когда она протянула ему хлеб, от нее пахнуло дымом, телом и хлебом.

Арина, дожидаясь, когда в печи поспеет хлеб, присела на лавку и вздохнула.

— Никак весны не дождешься… Знаешь, Иосиф… — Устремив взгляд на печь, она продолжала: — Когда ж будут… распускать пленных по избам?

Беранек со стесненным сердцем раздумывал, как ответить.

— Думаю… Аринушка… не скоро, — вымолвил наконец.

Арина поднялась с новым вздохом и стала вынимать из печи хлебы. Она обтирала их мокрой тряпкой, крестила и относила на лавку, подпирая лопату животом. От караваев, от тряпки пар поднимался к ее разрумянившемуся лицу. Изба наполнилась сытным хлебным духом.

На ужин ели из одной миски щи, заедали хлебом. Деревянная ложка, которой хлебал Беранек, осталась еще от Тимофея. Арина все опускала глаза. Закашлялась:

— Ммм… Что ты сегодня… все молчишь?

— Я? — встрепенулся Беранек.

— Теленку и то не порадуешься. Не пришел и поглядеть на него. А я-то в понедельник все думала: кто же тебя будет растить, теленок… радоваться тебе… Может, пришлют мне другого, чужого… А ты, может, вовсе и не хочешь…

— Аринушка! — с упреком воскликнул Беранек.

— Когда ж тебя мне отдадут-то?

Беранек вытирал хлебом ложку, чтобы не смотреть Арине в глаза; но ему следовало бы, пожалуй, вытереть лоб.

— Да видно, Аринушка, не скоро…

— Ладно, когда-нибудь да кончится зима. А нынче… конца края ей не видать.

Все рушилось в душе у Беранека, и было у него такое чувство, будто он лжет.

Но ведь ничего-то он не знает!

И он сидит и смотрит на Арину.

Так смотрел он на нее весь вечер. Смотрел, как она сгибается над работой, как бедра и руки ее играют под плохонькой одежкой, как падают волосы на разгоряченное лицо.

Он смотрел, как Арина раскладывает по лавке тяжелые подушки и крестится на икону.

Изо всех сил старался Беранек принять степенный, совсем обычный вид. И все-таки каждое ее движение отдавалось у него в сердце. И с каждым ее движением словно что-то врастало в него с голодной жадностью. Выйди она сейчас всего-навсего на двор — все бы в нем болезненно оборвалось.

Но ведь он и в самом деле ничего еще не знает!

И, может, скажи он ей то, ради чего пришел, — это было бы ложью.

В ее крепкие и покорные объятия лег он молча. Он стыдился Арины, потому что сам себе казался пьяным. При первых же ласках это пьяное ощущение еще более усилилось, неожиданной силой разливаясь в нем от сердца по всему телу. И после каждого порыва он хмурился, хотя в избе стояла черная слепая тьма.

В эти минуты счастливая Арина тоже молча прижималась к нему всем своим горячим телом. Лишь очень нескоро она спросила:

— Милый, что же ты сегодня все молчишь? — И неуклюже ласкалась к нему: — Иосиф! Милый ты мой!