Внезапная догадка пронзила наши сердца. Мы подняли головы с альбома и окинули взглядом мастерскую. Почти со всех полотен мсьё Карапета на нас смотрела одна и та же женщина. У неё были каштановые вьющиеся волосы, она улыбалась одними уголками губ и смотрела чуть рассеянно нам за спину.

– Вы тоже очень любили свою жену, да?- спросила Маня.

Мсьё Карапет обернулся к своим картинам, вздохнул.

– Я до сих пор её люблю,- глухо вымолвил он. Он тяжело встал и подошёл к окну, и мы вдруг сразу осознали, какой он старенький и одинокий.

– Ты его расстроила,- шепнула я Маньке.

– Я не хотела!

Манька встала, пригладила ладошкой боевой чубчик, подошла к мсьё Карапету и, как в дверь, постучалась ему в спину согнутым пальцем.

– Вы извините меня, я не хотела вас расстраивать,- сказала она.

– Ну что ты, детка,- обернулся к ней мсьё Карапет,- ты меня ничуть не расстроила.

– А я бы на вашем месте всё-таки расстроилась,- глянула на него укоризненно снизу вверх Манька,- и долго потом бы горько плакала.

Я вскочила с места.

– Нам пора!- нужно было уводить Маню до того, как она доведёт до слёз мсьё Карапета.

– Приходите ещё,- улыбнулся нам мсьё Карапет.

– Обязательно придём,- заверила его Манька,- у вас такой вкусный горячий шоколад!

– Хахахааааа,- затрясся в смехе мсьё Карапет,- вот она, детская непосредственность!

– И картины у вас замечательные,- поспешно добавила я.

Мы сбежали вниз по лестнице и вышли на улицу.

– Мань, ну ты даёшь! Зачем ты ему про горячий шоколад сказала? Теперь он подумает, что мы только за этим к нему и приходим!

– А за чем ещё?- спросила Манька.

Мы крепко задумались.

– За икспырсонизмом что ли?- неуверенно спросила я.

Манька вздохнула. Заправила мои волосы за уши и, склонив голову на бок, долго разглядывала меня.

– Ты чем-то даже похожа на жену Мудульяно,- протянула она задумчиво.

– Чем?

– Глаза такие же. Светлые и смотрят в разные стороны,- заключила Манька.

– Спасибо,- растрогалась я.

Что может быть желаннее хорошего комплимента от любимой подруги? Практически ничего. Если только ещё одна чашечка горячего шоколада!

19 Манюня, или как папа дядю Игоря от депрессии лечил

С началом осени в нашем городке наступали беспокойные времена

– в бакалее заканчивался сахар, огромные очереди к овощным прилавкам ввергали в ступор редкого иноземного туриста, чудом забредшего в наши края. Берд напоминал большой муравейник – люди озабоченно куда-то спешили, а к вечеру тащили домой большие коробки и мешки, набитые до отказа продуктами.

Объяснялось это светопреставление очень просто – измученный дефицитом советский люд делал запасы на зиму. Мужчины договаривались со знакомыми председателями колхозов, и везли с полей добытые трофеи - мешки с картофелем, капустой, морковью и другим полезным подножным кормом. Женщины закатывали на зиму банки с баклажанной икрой, лечо и аджикой, варили разнообразные повидло, джемы и компоты. Из соседнего Красносельского района выдвигались молоканские гонцы – принимать заказы на соленья. Недельки через три они привозили шинкованную, припорошенную алыми ягодами брусники капусту, мочёные яблоки, острые маринованные перчики и всякую другую вкуснотень.

Рослые, немногословные молокане, все как один в домотканых рубахах, в заправленных в высокие голенища сапог брюках, споро продавали привезённые соленья, принимали новые заказы и уже к вечеру уезжали обратно в Красносельск.

Осень свирепствовала изо всех сил - фруктовые сады и огороды плодоносили с таким остервенением, что у людей ум за разум выходил в постоянных раздумьях, на что бы ещё пустить щедрые дары природы.

В тёмных, холодных погребах, в специальных дубовых бочонках бродило золотистое домашнее вино. Молодое и игристое, оно имело одну коварную особенность – не обладало ярко выраженным спиртовым вкусом. Неискушённый дегустатор мог опрометчиво выпить бокалов пять такого вина, сохраняя при этом полную ясность ума. Но потом резко наступало опьянение – ножки отказывались идти по дорожке, а язык заплетался так, что даже мычание давалось с неимоверным трудом.

Во дворах, под открытым небом, в специальных аппаратах гналась знаменитая на всю страну семидесятиградусная тутовая водка.

Специальный аппарат – это, конечно, громко сказано. Ничего общего со знакомым нам из карикатур самогонным аппаратом сей ветхозаветный монстр не имел. Это был большой металлический конструктор, состоящий из нескольких, казалось – совершенно несовместимых частей. Собирался он, как это ни удивительно, достаточно легко, размерами напоминал сошедший со шпал локомотив, круглые сутки доходил на маленьком открытом огне и по капле сцеживал прозрачную, зубодробительную водку. Почему зубодробительную, потому что редкому иноземному гостю удавалось обойтись без реанимационных мероприятий после того, как он выпивал бутылочку такой тутовки.

Так как водку гнали строго в определённый период времени, а город наш находился в низине и со всех сторон был окружён невысокими холмами, то дух над домами стоял такой, что птицы пьянели на лету, а солнце отказывалось уходить за линию горизонта.

После «водочной страды» наступала пора вялить ветчину. Для домашней ветчины у знакомого мясника покупалась специальная, подёрнутая тонкими прожилками жира свинина. Чаще всего на эти цели пускался окорок. Мясо обрабатывали специями, обильно солили, начиняли чесноком и оставляли под гнётом день-второй. А потом его вялили в специальных печках на ветках можжевельника, и дух над городком стоял такой, что у жителей с утра до ночи текли слюнки.