Любовь сошла на нет внезапно – Караченцов, без всяких на то причин, приснился Мане в ночном кошмаре. Он преследовал её по пятам, скалился и трясся в таком леденящем душу хохоте, что Маня от испуга описалась в постели. В свои десять практически предпенсионных лет!

Естественно, она не смогла простить Караченцову такого предательства.

А потом Манюня поехала с нами на дачу и влюбилась в Олега. И чуть не довела его своими ухаживаниями до нервного тика. Ну, эту трагическую историю вы уже знаете. Когда и эта любовь закончилась разочарованием, моя подруга поставила жирный крест на мужчинах.

– Никогда,- поклялась она мне,- никогда я больше не полюблю мужчин. Нарка, ты свидетель!

– Ну и правильно,- одобрила решение подруги я,- зачем они вообще тебе дались?

Я знала, что говорила. К тому моменту у меня за плечами была своя личная драма, и я, как никто другой, понимала Маню.

Моей первой и пока единственной любовью стал старший брат моей одноклассницы Дианы. Брата звали Аликом, ему было аж десть лет, и он отлично играл в футбол.

– Он в кого-то влюблён?- как бы между прочим поинтересовалась я у Дианы.

– Да вроде нет.

– Будет моим,- решила я. И стала терпеливо ждать, когда Алик в меня влюбится. Ждала аж целых три дня, но ситуация не менялась – Алик с утра до ночи гонял в мяч и не обращал на меня никакого внимания. Тогда я решила взять инициативу в свои руки и сочинила поэму о своей любви к нему. Потом выдрала из маминого блокнота голубенький листок, и старательно переписала туда своё творение.

ПАЭМА

Алик, ты можит спросишь

Кто автар этих строк!!!

Но это ананим, и ты о ней не узанешь

Ни-каг-да!

И ни-че-во!

Кроме тово, что я тебя люблу

И жыть биз тебя нима гу.

Наринэ Авгарьян, 2 «А» класс Бердская ср. шк. №2

Запечатала поэму в конверт и вручила его Диане с просьбой передать Алику. Ответ не заставил себя долго ждать. На следующий день, пряча от меня глаза, Дианка со словами «нашла в кого влюбляться!», вернула мне конверт.

Я вытащила помятый голубенький листок. Это оказалась моя записка. На обратной стороне Алик написал очень лаконичную ответную поэму.

ДУРА.

Я повертела в руках записку, и убрала его в кармашек школьного фартука. Кое-как досидела до конца уроков, вернулась домой, и, не переодеваясь, прямо в школьной форме, со значком октябрёнка на груди, легла умирать.

Умирала я долго, целых двадцать минут, и практически уже была одной ногой на том свете, когда с работы вернулась мама. Она заглянула в спальню и увидела мой хладный полутруп.

– А что это ты в одежде легла в постель?- спросила она и пощупала мой лоб.

– Умирать легла,- буркнула я, и, вытащив из кармана записку, отдала ей.

Мама прочла поэму. Закрыла лицо ладонями. И затряслась всем телом.

– Плачет,- удовлетворённо подумала я.

Потом мама отняла с лица ладони, и я увидела, что глаза у неё хоть и мокрые, но весёлые.

– Мам, ты чего, смеялась?- обиделась я.

– Ну что ты,- ответила мама,- давай я тебе кое-то расскажу, ладно?

Она села на краешек кровати, взяла меня за руку, и стала терпеливо объяснять, что мне пока рано влюбляться, что всё у меня ещё впереди, и таких Аликов у меня в жизни будет ещё много.

– Сколько много?- живо поинтересовалась я.

– Огого сколько,- ответила мама и поцеловала меня в лоб,- вставай.

– Нет!- я твёрдо решила умереть.

– Ладно, как хочешь,- дёрнула мама плечом,- только я купила бисквит, твой любимый, с арахисом, и козинаки взяла.

– Сколько взяла?- приоткрыла я один глаз.

– Чего?

– Того и другого.

– Три килограмма бисквита и два килограмма козинаки.

– Ладно,- вздохнула я,- пойду поем, а потом вернусь обратно умирать.

Умереть мне в тот день так и не удалось, потому что сначала я ела бисквит, потом мы с Каринкой смотрели «Ну, погоди», потом подрались, и мама выставила нас на балкон, чтобы мы подумали над своим поведением. Потом мы подрались на балконе, и мама затащила нас в квартиру и развела по разным комнатам, чтобы мы ещё раз подумали над своим поведением.

Мы сразу же соскучились друг по другу и до передачи «Спокойной ночи, малыши» перестукивались через стенку и орали друг другу песни в розетку. А после передачи легли спать, и тут мне уже точно было не до умирания, потому что надо было успеть заснуть до того, как сестра начнёт храпеть.