«Скажи, брат, что это там за холмик с зелеными деревьями?» «Видно, ты никогда здесь не был, — ответил Константин Якубович. — Это кладбище нашего рода». «Значит, там вы и положите меня на покой, ибо жить мне осталось недолго».

Развязал он свой алый широкий пояс — и открылась кровавая рана. «Со вчерашнего дня уже грудь мою разрывает пуля собаки-басурмана: нет мне ни жизни, ни смерти». Мильяда его поддержала, и Константин осмотрел рану.

«Горькой была моя жизнь, горькой будет и кончина. Но пускай меня похоронят на вершине того холма, под солнышком. Был я великий воин в дни, когда легкой казалась руке моей любая сабля».

На губах его заиграла улыбка, глаза вышли из орбит; и вдруг голова склонилась набок. Мильяда крикнула мужу: «Константин, помоги мне! Этот чужеземец слишком тяжел, одной мне держать его трудно». Понял тогда Константин, что чужеземец умер.

Положил он его на лошадь и отвез на кладбище, не подумав о том, что телу иноверца-грека не годится лежать в земле, освященной по латинскому обряду [101] . Вырыли они могилу на хорошем солнечном месте и похоронили чужеземца, положив с ним ханджар и саблю, как хоронят доброго воина.

Но прошла неделя — и заболел у Константина ребенок: губы его побелели, и от слабости он едва мог ходить. Печальный, лежал он на циновке, а раньше так любил бегать и резвиться! Но волею провидения пришел к Константину отшельник, который жил по соседству.

«Не простая болезнь у твоего сына. Видишь красное пятно на его белой шейке? Это укус вампира». Положил он в мешок свои книги, пошел на кладбище и велел разрыть могилу, в которой похоронили чужеземца.

А тот лежал румяный и свежий, борода его отросла, ногти стали длинные и заострились, как птичьи когти. Рот был кроваво-красный, а могила полна крови. Константин поднял острый кол, чтобы пронзить ему сердце. Но мертвец закричал и убежал в лес.

Даже конь быстрее не мчится, когда стремя режет ему бока [102] . Чудовищный призрак бежал так, что сгибались молодые деревья, а большие ветки ломались, словно стали хрупкими от мороза.

Взял отшельник из ямы земли, смешанной с кровью, и натер ею тело ребенка. То же самое сделали Константин и Мильяда. А вечером они сказали: «В этот час умер злой чужеземец». И когда они говорили, собака завыла и спряталась в ногах своего хозяина.

Распахнулась дверь, и, нагнувшись, вошел в горницу великан. Сел он, скрестив ноги, и голова его касалась потолка. Он смотрел, улыбаясь, на Константина, а тот глядел на вампира, околдованный его взглядом.

Но отшельник раскрыл книгу и бросил в огонь веточку розмарина. Потом он дунул на пламя и, направив на призрака дым, заклял вампира именем Иисуса. Вскоре вампир задрожал и бросился к двери, словно затравленный волк.

На вторые сутки, в тот же час, снова завыла собака. Вошел человек и сел. Ростом он был, как бравый рекрут, и в упор смотрел он на Константина, чтоб околдовать его взглядом. Но заклял его отшельник, и вампир убрался восвояси.

А на третьи сутки в горницу вошел маленький карлик, который мог бы сидеть верхом на крысе. Все же горели глаза его, словно факелы, и зловещим был взгляд. Но отшельник в третий раз прочитал заклятья, и он исчез навсегда.

Снег на вершине Пролога не белее, чем твоя грудь. Безоблачное небо не синее твоих глаз. Золото твоего ожерелья не так сверкает, как твои косы, и лебяжий пух не так нежен на ощупь, как они. Когда ты открываешь рот, я вижу, что зубы твои подобны миндалинам без кожуры. Счастлив твой муж! Народи ему сыновей, похожих на тебя!

В болотах Ставилы, у ручья, лежит на спине мертвец. Это проклятый венецианец, который обманул Марию, который сжег наши дома. Пуля пробила ему горло, ятаган пронзил его сердце; но уже три дня лежит он на земле, и из ран его все еще течет алая и горячая кровь.

Глаза его потускнели, но они глядят вверх. Горе тому, кто пройдет мимо этого трупа! Ибо кто может противиться его очаровывающему взгляду? Растут у него и ногти и борода [105] . В страхе улетают от него вороны, хоть обсели они храбрых гайдуков, лежащих тут же кругом.