Кто смеет стрелять подле моей кельи? Кто смеет убивать ланей, которых охраняет святой Златоуст и его отшельник? Но не лань убита этим выстрелом. Человек пал от этой пули, и вот его вороная кобыла бегает на воле. Да смилостивится господь над твоей душой, бедный путник! Я тебе вырою могилу на песчаном берегу потока.

О господин мой, руки твои ледяные! О господин мой, волосы твои влажны! Дрожу я в твоей постели под твоими персидскими покрывалами. Поистине, господин мой, тело твое — как лед. Холодно мне, дрожу я и трепещу. Ледяным потом покрыты все мои члены. Ах, да сжалится надо мной богородица пресвятая! Чую, близка моя смерть.

Где же она, моя любимая, где прекрасная Софья? Почему она не приходит под войлочный полог шатра? Рабы! Ступайте за ней и скажите музыкантшам, чтобы они громче играли. Завтра я брошу им орехов и золотых червонцев. Пусть моя мать передаст прекрасную Софью куму! Давно уж я жду ее в своем свадебном шатре!

Благородные сваты, пусть каждый наполнит свою чару, пусть каждый ее осушит! Невеста забрала наши цехины, стащила наши серебряные цепочки [95] . А мы ей в отместку не оставим в их доме ни кружки водки. Новобрачные удалились к себе. Я развязал пояс супруга. Будем же веселиться! Прекрасная Софья выходит замуж за богатого бея Мойна.

Господин мой! Чем я провинилась? За что ты сдавил так мою грудь? Словно мертвое тело навалилось на меня свинцовой тяжестью, богородица пресвятая! Горло мое сжато; мне чудится, я задыхаюсь. О подруги, помогите мне! Душит меня бей Мойна! Матушка, матушка, помоги мне! Прокусил он мне жилу на шее и сосет мою кровь!

Возвращался Ивко ночью из города, а дорога проходила через кладбище. Был он изрядным трусом — хуже бабы — и дрожал, точно в лихорадке.

Дошел Ивко до погоста, стал поглядывать направо, налево, и послышалось ему, будто поблизости что-то грызут. Сразу же пришло ему в голову: брукалак [96] ест в своей могиле.

«Горе мне, горе! — сказал он. — Пропала моя головушка! Как только он меня завидит, сразу же захочет сожрать, я ведь такой жирный! Надо бы мне поесть землицы с его могилы [97] , а не то наверняка погибну».

Он нагнулся, чтобы взять земли. А на могиле собака грызла баранью кость. Показалось ей, хочет Ивко отнять нее косточку. Кинулась она на него и до крови прокусила ему ногу.

Чужеземец! Чего ты просишь у старого гузлара? Чего ты хочешь от старика Маглановича? Или ты не видишь, что усы его поседели? Или не видишь, что высохшие руки его дрожат? Как он сможет, больной старик, извлечь хоть один звук из своей гузлы, такой же старой, как он сам?

Черными были когда-то усы Иакинфа Маглановича. Умела его рука метко наводить пистолет. Окружали его парни и девушки, разевавшие от восторга рты, когда соглашался он сидеть за столом на пиру и играть на звонкой своей гузле.

Для того ли я стану петь, чтобы молодые гузлары смеялись промеж собой: помер, мол, Иакинф Магланович, гузла его фальшивит, и сам не знает, что болтает дряхлый старик? Пусть уступит он место другим, кто поискусней его, услаждать ночные часы своими песнями, чтобы время летело незаметно.

Ну что ж! Идите сюда, молодые гузлары, послушаем ваши мелодичные песни. Старик Магланович бросает вам вызов. На состязаниях он побеждал ваших отцов, одолеет и вас. Ибо Иакинф Магланович подобен развалинам старых замков... [99] Разве новые дома лучше их?

Гузла Иакинфа Маглановича так же стара, как он сам; еще ни разу она себя не опозорила, подыгрывая плохому певцу. Когда умрет старый певец, кто осмелится взять его гузлу, кто решится на ней играть? Воина хоронят с его саблей: Магланович ляжет в могилу с гузлою на груди.

Константин Якубович сидел на скамье у дверей своего дома. Сын перед ним резвился, играя с его саблей. Жена его Мильяда сидела на корточках у его ног [100] . Вышел из лесу чужеземец, приблизился и подал ему руку.

Лицо у него молодое, но волосы уже поседели, глаза потускнели, щеки ввалились, и он шатается на ходу. «Брат! — говорит он Константину. — Меня томит жажда; дай испить». Поднялась тотчас же Мильяда, принесла ему водки и молока.