Я, уже ничему не удивляясь, села в туман, и Кот залез мне на колени. Я ласково чесала его за ухом, гладила густую и пушистую шерсть, а он мурлыкал так, что у меня от вибрации дрожало где-то в кишках. Так, незаметно для себя, я задремала.

Разбудила меня мягкая лапа, стучавшая по моему носу.

— Тебе поррра.

— Я не думала, что души спят, — поделилась я, потягиваясь.

— Твоя душа очень устала, — мягко сказал Кот. — Ей пррришлось пррроделать очень тяжелую ррработу.

— А почему я этого не помню? — спросила я. Неужели мне удалось осуществить самую большую мечту всех лентяев — спать и работать одновременно?

— Подарок за ласку, — ответил Кот. — Зачем тебе лишняя боль? А теперррь тебе поррра.

— Спасибо тебе, — от души поблагодарила я рыжего за доставленное удовольствие. — А теперь куда — в котел или на жаровню?

— Хуже, — захихикал Кот. — Деррржись, Ольгерррда, еще увидимся!

Меня понесло куда-то, закрутило в вихре, и наступила темнота.

Я открыла глаза. В углу на потолке в паутине сидел здоровенный паук и смотрел на меня. Я скосила глаза влево и увидела край коврика с коровами на лугу — подарок на какой-то праздник от моих сестер. Я у себя в комнате? Да, у себя. Этот грязно-белый потолок с трещинами я вижу каждое утро в Гнедине.

Но как? Каким образом? Я же умерла!

Я скосила глаза вправо и увидела кресло-качалку, на котором спал Ирга. Я попробовала повернуть шею, но меня пронзила острая боль. От неожиданности я застонала. Значит, я все-таки не умерла? Не помню, чтобы в учениях про загробный мир упоминалось про боль в шее. Я опять попробовала повернуть шею и снова застонала. Некромант пошевелился, открыл глаза и посмотрел на меня. На миг его лицо застыло, а потом осветилось такой радостью, что у меня перехватило дыхание.

— Ола, — прошептал он и прикоснулся к моей щеке ладонью так осторожно, будто я была экспонатом в королевском музее драгоценностей. — Милая, ты узнаешь меня?

Я решила не кивать и попробовала сказать.

— Да. — Язык ворочался с трудом, будто он забыл о своих обязанностях.

Некромант закрыл глаза и прижался своим лбом к моему. Кап. Кап. Мне на щеки упали теплые капли.

— Ирга, — я все-таки заставила непослушный язык двигаться, и во рту наконец-то появилась слюна, — ты плачешь?

Вместо ответа он обхватил ладонями мое лицо, словно боялся, что оно рассыплется.

— Как я рад, что ты вернулась! — сказал он прерывающимся голосом.

Я ничего не понимала, но вид такого Ирги меня очень напугал, и я потянулась, чтобы обнять его.

— А-а-а!

— Что, милая? — отстранился он. — Я сделал тебе больно?

— Почему я не чувствую рук? И ног?

— Не беспокойся, тебе нельзя волноваться. Просто целители тебя так плотно накачали обезболивающими, что ты не чувствуешь ничего.

— Шею-то я чувствую, — возразила я.

Ирга растерянно развел руками.

— Пить, — попросила я, не в силах больше сдерживаться.

— Сейчас.

Некромант вышел из комнаты, а я задумалась, что в его облике мне показалось странным.

Вместо Ирги в мою спальню ворвался Отто.

— Золотце! Золотце! Мы уже думали, что тебя потеряли! — восклицал он, поднося к моим губам кружку с водой.

— Расскажи, что случилось, — попросила я.

— Ой, ты столько всего пропустила, — начал полугном, двигая кресло так, чтобы я могла его видеть.

Я молча рассматривала его правую руку на перевязи, огромный шрам, украсивший пол-лица и уходящий к подбородку. Видимо, чтобы зашить рану, целителям пришлось выбрить часть шикарной бороды лучшего друга, и теперь Отто смотрелся, мягко говоря, смешно.

— С чего начинать? — спросил полугном, устраиваясь поудобнее.

— Ни с чего, — сказал от двери мягкий голос, и в поле моего зрения вплыл целитель. — Ольгерду нельзя волновать.

Мне он не понравился сразу. Какой-то он был формальный, строгий, от одежды пахло травами, в кармане рубашки торчал какой-то инструмент.

— Выйди, Отто, — приказал целитель, снимая с меня одеяло. — Меня зовут Игнатий, и сейчас я тебя осмотрю.

Я нахмурилась. Что я могла сделать? Запретить ему, если я не могла пошевелиться?

— Так, так, так, — бормотал целитель, прикладывая ко мне ладони. — Ощущаешь прикосновение?

Ужас тонкой струйкой просачивался мне в сердце. Я продолжала ничего не чувствовать! Неужели меня парализовало?

— Я ничего не чувствую! — панически взвизгнула я.

— Так и должно быть, — сказал Игнатий.