Шрифт:
– Это ведь не твое лицо!
Да, теперь он почему-то вспомнил, что Странник в первый раз показался ему похожим на сгинувшего Сеню Кубрика.
– Не мое, – тихо ответил тот после долгой паузы.
– А чье?
– Первого человека, которого я увидел, перед тем как прийти в ваш мир. Первое после доктора. Но доктор был давно. Этот человек погиб у меня на глазах, помочь ему я не мог, а других человеческих лиц не знал. Только доктор и тот. Я хотел бы быть похожим на доктора, но его лицо стерлось в моей памяти. Я забыл, какие у него были глаза или рот. А ты можешь в точности вспомнить лицо того, кто был тебе очень дорог и кого давно уже нет?
Сергей прикрыл глаза. Он пытался вспомнить Риту, но тщетно. Он помнил только нежность и боль, а ее лицо растворялось в тумане прошлого. В копоти Катаклизма. В полумраке метро…
– Нет.
– Вот видишь.
– Как тебе это удалось? И какой ты настоящий?
Странник повесил голову.
– Доктор называл это – мимикрия. У нас очень пластичные и подвижные мышцы лица. Но сами мы… безлики. Тебе лучше не видеть, какой я на самом деле, Сергей. Тогда тебе будет так же страшно, как мне от людей.
Снаружи послышались шаги, прервавшие разговор. Громкие шаги и тихий обмен фразами. Затем зазвенели ключи, и дверь открылась. На пороге стоял невысокий, с тонкими усиками, седой человек в сером камуфляже.
– Бумажник! Какого хрена?
– Никита? – Сергей прищурился, присматриваясь к человеку, который был освещен только со спины. – А ты какого хрена?
– Я слышал, что ты тут. И делов натворил.
– Я делов натворил?
– Ну а то кто же? Ленин? – хмыкнул Коллонтай и, обернувшись, небрежно бросил охру: – Иди, боец, покури пока.
Глава 17
Бег
– Надеюсь, Кузнецов выкарабкается, – вздохнул Сергей.
Кузнецова уважали не только на коммунистических станциях – он был в почете и среди сталкеров остального метро, и в среде охотников. Ходили слухи, что именно слава железного и благородного наркома постоянно подстегивала местную госбезопасность копать под этого человека. Но особое расположение Генерального секретаря партии, ценившего навыки и харизму Кузнецова, оберегало наркома. Маломальский понимал, что никто на Красной линии не обладал такими возможностями по их со Странником освобождению, как комиссар красных следопытов. И вот сейчас этот самый человек лежал в реанимации с распоротым животом и продырявленными легкими.
– Да. – Коллонтай кивнул. – Мы все тоже надеемся. Но тебе бы впору о себе беспокоиться.
– А что я? – Сергей исподлобья посмотрел на Никиту. – Я сталкер, у нас нейтральный статус. Я арестован незаконно.
– Да ты хоть понимаешь, в чем тебя и этого твоего попутчика обвиняют? Вам не поможет никакая неприкосновенность! Вы теперь политические!
– Что за бред! Неужто ты сам в это веришь?
– А во что мне верить, Сергей? На нашу станцию ворвалась банда фашистов… Люди погибли!
– А при чем тут я, скажи на милость?! Мы сами пытались удрать от этих головорезов! И к кому, как не к вам, нам было бежать?!
– Ты знал, что у нас перемирие, и спровоцировал бойню!
– Ах вот оно что! – Сергей покачал головой. – Знаешь, когда много лет назад ты валялся в подвале на улице Осипенко, прячась от демонов, которые тебя чуть в клочья не разорвали, я пошел на твои крики, хотя знал, чем рискую. И когда тебя, раненого, до Беговой тащил, о себе мало думал. Извини, что напомнил. И что нам, по-твоему, надо было делать сейчас? Куда бежать? Как спасать себя?
– А кто этот человек с тобой?
– Это мой напарник.
– Брось, Сергей, – махнул рукой Коллонтай, – я знаю, что ты работаешь один. И у этого человека нет ни жетона сталкера, ни снаряжения, ни даже простенького респиратора. Он не способен выжить на поверхности.
– А ведь ты тогда выжил, с разбитым вдребезги стеклом маски и многочисленными ранами. И пока я тебя тащил до Беговой, ты был моим напарником.
– Ладно. Когда-то ты спас мне жизнь, и я это не забыл. Правда не думал, что будешь мне об этом напоминать и торговаться.
– Черт тебя дери, да ты же сам меня вынуждаешь, Никита! Моя жизнь сейчас на волоске! То, что я тебя спас, был мой человеческий долг! Но ведь и у тебя должен быть долг чести и человека!
– У меня прежде всего долг коммуниста! – повысил голос Коллонтай.
– Я никогда не слышал, что долг коммуниста обязывает быть бесчеловечным!
– Он обязывает быть бдительным и беспощадным к нашим врагам.
– Так я тебе враг, что ли?! Ты хоть сам себя слышишь?!
– Откуда у тебя в рюкзаке вражеская книга?