— Письмо получила от Саши! — с радостью прошептала она Валентине.

Пока они шли от конторы к дому Свдельниковых, Светлана прочитала письмо, испещренное убористым почерком Ершова и раскинувшееся на четырех страницах. Ершов писал, что при форсировании Южного Буга ниже Первомайска он был ранен и находился на излечении в Кисловодске. В Храме воздуха на прогулке случайно встретил бывшего начальника штаба отряда майора Селезнева, вывезенного в 1943-м году в тяжелом состоянии на л Большую землю. Селезнев "подремонтировался" и год командовал дивизионом на фронте. И вот опять ранение и встреча с Ершовым в Кисловодске.

Выписывались из госпиталей вместе. Селезнев взял Ершова в свой дивизион командовать батареей. Прибыли на формировку в район Оргеева, в Бессарабию. А впереди — Кишиневско-Ясская операция.

Более страницы Ершов отвел отряду Яна Францевича. Готовясь вместе с другими партизанскими соединениями к уничтожению крупнейшего моста через реку Птичь на линии Брест-Гомель, отряд Яна Францевича попал в ловушку карателей понес огромные потери. Погиб командир. Ранен начальник штаба. Повозка Сысоева, в которой ехала жена Лаптевича Зося с дочкой Алесей, схвачена немцами, и все трое повешены. Не пощадили даже маленькой Алеси. Иван Игнатьевич присоединил остатки отряда к бригаде Павловского.

— Спасибо, Светлана, — поблагодарила Валентина. — Для меня Саша как родной брат. — Она об этом сказала искренне, без притворства, потому что ставила Сашу Ершова выше своего брата, Шилова, который осквернил эту священную степень человеческого родства.

За ужином Валентина рассказала о письме Ершова. Лицо Шилова налилось кровью. Он бросил ложку и тихо побрел к своему логову. Мать проводила его каким-то болезненно-сочувствующим взглядом и ничего не сказала.

Всю ночь Шилов не спал. Часто вздыхал и произносил ни о чем не говорящее слово "так". Закрывая глаза, он неизменно видел перед собой то вздернутую на виселице Зосю, то мертвого Яна Францевича, прикрытого плащ-палаткой, то маленькую Алесю, которая называла его дядей Мишей, то Сысоева, раскачивающегося на ветру под перекладиной, и давился слезами. Почему он плакал? Зосю жалел? Нет. Он плакал потому, что перестал существовать его спаситель — партизанский отряд, где ему, Шилову, удалось пересидеть трудное время и остаться живым, когда гибли миллионы, где его считали человеком и откуда вывезли на Большую землю, в госпиталь… А теперь?

Бурная жизнь опытной станции тоже проходила мимо него. Он не видел ни зеленой, ни хлебной жатвы, не ощущал запаха бензина, не вдыхал испарений пота, которым обливались в непосильном труде его земляки. Спрятавшись от войны, чтобы выжить, он не подумал, для чего жить, если жизни не будет, если останется одно существование. И Шилов существовал.

Перед началом уборки колосовых дирекция и партком решили снять рабочих полеводческих бригад и направить их на недельку для завершения зеленой жатвы на Вондокурских лугах. Мать и сестра Шилова уходили на сенокос.

— Смотри, Мишенька, — наказывала Татьяна Федоровна, — сиди дома и жди, пока мы с Валюшенькой не вернемся с сенокоса.

Она сварила ему похлебки, оставила хлеба, молока, а коз увела с собой. Шилов придерживался запрета матери и не появлялся в лесу, покамест в опытной свежи кривотолки о бородатом старике в черных очках.

Оставшись под защитой замка, он незаметно для себя сделал открытие. Ему нельзя топить печки. Дым из трубы в запертом доме мог повредить Шилову, который при виде множества посудин с молоком вдруг захотел чищеной картошки. Отыскав старый примус, он починил поршень, продул горелку, нашел бутыль с керосином и стал варить картошку на примусе.

На третий день вечером он разжег в сенях примус, поставил чугунок с картошкой в зашел в избу почитать свежую газету. Запахло паленым. Дым проникал в горницу. Шилов потянул носом и выбежал в сени. Над примусом полыхало пламя, вздымаясь до самого потолка. Загорелся стол. Схватив ведро воды, Шилов вылил на примус и, обжигая пальцы, выпустил воздух. Пламя погасло, но сени переполнились дымом и паром.

Спустя полчаса пришла Татьяна Федоровна проведать сына. Открыла дверь и увидела следы пожара. Она испугалась и еле устояла на ногах.

— Что же ты, дитятко, делаешь? — завопила мать, разводя руками. — Ты подумал, что станет с тобой, коли хутор сгорит?

— Подумал, мама, — признал за собой вину Шилов. — Прости. Недоглядел. Газетка подвела. — Ему стало жаль матери, пришедшей за пять верст. Он принял от нее бидончик с молоком и проводил мать в горницу, рассказав о случившемся. Шилов поклялся, что будет осторожным и больше не допустит пожара.

— Разжег примус, — по-прежнему наставляла непутевого сына мать, — не отходи от него ни на шаг, пока выключишь.

— Понял. Все понял, мама.

— Понял, а сам себе пакостишь…

Татьяна Федоровна хотела истопить печку, но не стала возиться с дровами и, потолкавшись у примуса, легла отдохнуть. Утром, чуть свет, снова собралась на покос, чтоб не опоздать к началу работы.

— Смотри, сынок, — запирая дверь, поучала мать, — будь осторожней. Береженого и бог бережет. Домой придем с Валюшенькой в субботу. Ходить-то мне к тебе, дитятко, недосуг, да и Семеновна, наш бригадир, что-то подозревает: "Куда, — говорит, — пошла на ночь глядючи?" — "Пойду огородец проведаю". — "А молоко зачем с собой?" — "Киснет, — говорю, — Поставлю на творог. Не пропадать же ему даром". — "Иди-иди… Я так спросила"…