Испытав на себе вопросительно-выжидательный взгляд матери, Шилов покосился на нее злым прищуром и, сжав в кулак руку, сказал:

— Не выйдет…

Ершов давно уже сидел в печенке Татьяны Федоровны и не давал покоя:

*************************************************************************************************************

С 249 по 258 страницы книги вклеены другие страницы, типографский брак. В целом смысл дальнейшего повествования не теряется.

fb2 — and-tyutin

*****************************************************************************************************************

Сидельниковы, которые в угоду Ершову в любую минуту могли показать Данилычу пальцем на Кошачий хутор.

Татьяну Федоровну, в сущности, и потянуло в семеноводство, чтобы легче было заглядывать в душу Сидельниковым, вытягивать из нее сведения о пребывании Ершова на фронте и держать сына в курсе событий. Татьяна Федоровна; заискивала перед Марией Михайловной. Приходя на работу и видя свою начальницу в лаборатории или за письменным столом, она низко кланялась, справлялась о здоровье, иногда предлагала услуги съездить в лес за дровами, перекопать на зиму грядки в огороде, за что Мария Михайловна благодарила услужливую работницу и великодушно отказывалась сиг помощи, ссылаясь на то, что у нее — взрослая дочь.

— Что вы, Мария Михайловна, голубушка, — говорила Татьяна Федоровна. — Светланушка еще девочка. Ручки-то у нее махонькие, что у ребеночка. Надорвется еще, сердечная, на черной мужицкой работе.

— Ничего, Татьяна Федоровна. Ей уже двадцать один. Слава богу, пора привыкать к тяжелому труду. К тому же она у меня не белоручка.

Наступило затишье в Кошачьем хуторе. Шилов перетащил из дома Власа Ивановича спрятанный приемник и время от времени включал Москву. 29-го сентября он принял сводку о начале Белградской операции войск Третьего украинского фронта, а через неделю Мария Михайловна, будучи в хорошем настроении, сообщила Татьяне Федоровне, что ее сосед, Саша Ершов, кланяется ей, что за Кишинев и Яссы получил третий орден и вторую лейтенантскую звездочку. Сейчас Саша находится в Югославии.

Татьяна Федоровна отпустила слезу своей благодарности и выклянчила адрес Ершова, чтобы написать ему на чужую сторонушку теплое письмецо.

— Ведь Сашенька-то мне, милушка, что сын. — говорила она, вытирая слезы. — Почитай, с пеленок нянчила сиротку. Покойница Анна рано покинула нас.

— Простите, Татьяна Федоровна, — сказала Мария Михайловна. — Не знала, что ваши семьи в столь близких отношениях. Думала — просто соседи.

— Как же, милушка, как же… Ведь мы с Аннушкой с детства подружки. Вместе батрачили у помещика Тарутина.

Так неужто я не приласкаю ее кровинушки-сиротки? Грешно не приласкать, грешно, милая.

От таких речей Татьяны Федоровны потягивало чем-то приторным. Мария Михайловна сомневалась в искренности ее признаний. Необъяснимая тяга к фронтовику-соседу, да и к ней, Марии Михайловне, вызывала недоумение. Татьяна Федоровна почти год не появлялась в ее доме, избегала встреч на улице, и вдруг пришла к ней на работу и предлагает услуги в хозяйственных делах. Чем объяснить такое поведение Татьяны Федоровны? Мария Михайловна объясняла его ссорой с бригадиром полеводов Клавдией Семеновной, от которой ушла, и с горячим желанием угодить новой начальнице. Впрочем, и живейший интерес к Ершову она объясняла той же слащавой угодливостью, основываясь на старинном изречении: любишь хозяина — люби и его собаку.

Вечером, разговаривая с сыном об успехах Ершова на фронте, Татьяна Федоровна скроила противную для постороннего человека рожу и сказала:

— Теперь он поднимет морду — кочергой не достанешь.

Шилов тоже под стать матери показал свою враждебность к Ершову:

— Ишь, лейтенантом стал. Три боевых ордена. Комбат. Начальник, — и, опасаясь, что Ершов может дотянуть до конца войны и вернуться в хутор, с озлоблением процедил сквозь зубы: — Пол-Европы прошел с боями, а живой… Не укокошили доброго молодца фрицы…

Пришедшая с работы Валентина, услышав слова брата, возмутилась:

— А тебе надо, чтоб укокошили? Бессовестный! Сам-то где находишься? Забыл? Тебя, небось, не укокошат. Надежно укрылся от войны.

Шилов придержал язык, покосился на сестру и заговорил о Лучинском:

— А твой Алеша где? Все еще в учебном батальоне в Вологде?

— Хватился! — приподняв брови, сказал Валентина. — Алеша давно уже сержант и на фронте. Тоже в Югославии.

С призывом Лучинского в армию, Валентина каждую неделю получала от него письма. С переходом в маршевую роту и отправкой на фронт он писал реже. Последнее письмо пришло из румынского города Турну-Северин, превращенного союзными "летающими крепостями" в груды развалин. 21-го сентября Лучинский в составе полка форсировал Дунай и вступил на территорию Югославии.

— Не помнишь номера полевой почты? — спросил Шилов, чтобы задобрить сестру и смягчить ее нерасположение к себе.

— Помню, — ответила Валентина. — 71788… А что?

— Он где-то совсем рядом с Ершовым…

Предположение Шилова оказалось на редкость точным.

Накануне Октябрьских Светлана увидела Валентину на митинге и сияющая подбежала к ней.

— Послушай, Валюшенька! — захлебываясь от восторга, воскликнула Светлана. — Саша встретил твоего Алешу на фронте.

— Где встретил? — с волнением спросила Валентина и уточнила свой вопрос: — В каком месте? Не пишет?