— Как он погиб? Черняев рассказал:

— Мы собрались в обратный путь и проходили по Хоченской улице. Вдруг Чанкайши, который шел впереди, заметив что-то, шепнул через плечо: "Отстаньте шагов на десять и не смотрите на меня", — а сам идет на человека в такой же шинели с повязкой на рукаве. Это был начальник полиции, знавший своих головорезов в лицо. Увидев чужого, он выхватил пистолет — и на Чанкайши: "Руки вверх!" "Да ты погляди, кто сзади, болван!" Тот оглянулся. Коротко сверкнул нож. Удар в сердце — и начальник полиции рухнул на тротуар… Не успел Чанкайши отпрянуть в сторону, как длинная очередь немецкого патруля, оказавшегося по соседству, прошила грудь. Чанкайши упал. Но я все таки успел выстрелить и убить немца. Мы втащили труп Чанкайши в калитку дома, сняли полицейскую форму и тело спрятали в саду…

Смерть командира пешей разведки потрясла руководителей отряда.

— Да, — с гордостью возгласил Ян Францевич. — Это был человек высокого гражданского накала. В жизни такие встречаются не часто…

— Простите, — прервал Селезнев. — Нам нужно торопиться. Время не ждет У меня вопрос разведчикам. Что нового узнали о Турове?

— Ровным счетом — ничего, — ответил старшина. — Все по-старому. А вот в отряде есть кое-что новое — провокатор. И если б не покойный Чанкайши, вы бы сейчас в круговой обороне отбивались от немцев.

— Откуда такие сведения? — спросил командир.

Черняев кивнул мне. Я снял сапог и достал из-под

войлочной стельки листок бумаги, исписанный химическим карандашом, и протянул Селезневу.

— Что это? — придвинув коптилку, разом склонились командир и комиссар.

— Сведения о нашем отряде, — сказал Селезнев, — и довольно точные.

Ян Францевич мельком пробежал по неровным строчкам и с ужасом остановился на численном составе отряда, вооружении, месте расположения и времени нападения на Туров.

— Странно, — помрачнел Ян Францевич. — Где вы взяли этот документ?

— Чанкайши нашел в бумажнике полицая. Вез немцам, да не довез.

— Вот вам и бдительность, товарищ комиссар? — упрекнул Селезнев. — Провокатор в отряде! Ничего себе.

— Да не только провокатор, — поддержал его Ян Францевич. — Должно бьпъ третье лицо между провокатором и полицаем — связной агент, который получает сведения здесь, в отряде, и доставляет по назначению. Надо выступать, пока противник не располагает этими данными. Завтра вечером будет поздно. Сведения из отрада поплывут утром или днем.

Иван Игнатьевич, которого обвинили в беспечности, согласился на немедленном выступлении отрада и предложил кой-что предпринять и сейчас.

— Надо по возможности, — сказал он, — сегодня схватить провокатора, а утром устроить засаду связному агенту. Он обязательно появится здесь. Немцы не дадут отсиживаться.

— Это не так просто найти провокатора, — возразил командир.

— Товарищ Ян, — вмешался я. — Утром надо искать агента. Правильно говорит Иван Игнатьевич. А провокатор уже найден.

— Кто?

— Мирон.

Селезнев выбежал из землянки.

— Тяжкое обвинение, — сказал комиссар. — Это предположение или категорическое утверждение?

— Утверждение.

— А доказательства?

— Есть и доказательства. — Я рассказал, как Мирон задержал нас и сообразив, откуда такие шинели, хотел расстрелять. Товарищи не согласились. Тогда Мирон, связав нас и жестоко избив, стал обыскивать. Он искал эту записку, которую сам же писал, но не догадался поднять стельку сапога.

— Так-с, — прищелкнул пальцами сообразительный Ян Францевич, — проверим, — и записку положил в карман.

Селезнев втолкнул в землянку Мирона.

— Здравствуйте вам, — сказал Мирон, остановившись посредине землянки.

— Здравствуйте, — ответил Ян Францевич. — Когда в наряд?

— Утром.

— Тогда садись и пиши. Вот бумага.

— Что писать?

— Прошение о помиловании, — сказал командир. — Иначе я тебя вместо наряда на тот свет отправлю.

— За что, товарищ Ян?

— За избиение разведчиков. Карандаш есть?

Мирон понял, что робостью он выдает себя, и, сдерживая приступ колотившего его озноба, заикаясь, вполголоса проговорил:

— Найдется.

Достав из внутреннего кармана бушлата желтый химический карандаш, прислонился к столу и начал писать. Руки его дрожали. Вымучив несколько строчек, он задумался, как бы получше изложить просьбу. Ведь речь идет о помиловании. А Мирон чувствовал вину, которая измерялась веревкой с перекладиной или на худой конец — пулей, а не листком серой бумаги с плохо написанным прошением.