— Саша, а где же ваш орден?

— В кармане.

— Боитесь, что снимут?

— Да нет, товарищ старший лейтенант, не боюсь, — улыбнулся Ершов. — Без погон ему тоскливо на груди — в карман просится.

Невзоров рассмеялся:

— Хороший вы парень, Саша! — сказал на прощание и протянул руку. Ершов пожал ее. Рука, скользя по гимнастерке, передвинулась к шее, и Невзоров обнял Ершова: — Прощайте, Саша. Будьте счастливы. Не забывайте моих советов.

С уходом старшего лейтенанта Ершов загрустил и, разостлав на полу шинель, уснул и половине первого ночи.

А в это время в окошко Татьяны Федоровны кто-то осторожно постучал… Встав с постели, ворчливая хозяйка зажгла коптилку, поставила ее на стол, тихонько, на цыпочках подошла к окну и раздвинула занавески.

Что почувствовала Татьяна Федоровна, когда сквозь двойные оконные стекла в полумраке уходящей белой северной ночи увидела своего сына? Она ждала его и не ждала, хотя, уезжая в училище, сын обещал скоро вернуться, но думала, что обещал так, просто, чтобы утешить плачущую мать.

И вот он вернулся. Но почему без пилотки, без шинели, худой, один мясистый кадык на шее торчит под окном да зловеще светятся глаза?

Пока мать открывала дверь в сенях, Шилов уже стоял у порога.

— Мишенька! — вырвалось у нее из груди. — Пришел! Дитятко мое, пришел! — и, широко раскинув в стороны руки, начала тискать ею в объятиях, не переставая твердить: — Пришел… Слава богу, пришел…

Но радость Татьяны Федоровны была преждевременной.

— Чужих нет? — оглядывая горницу, спросил Шилов, переступив порог, и удивился, насколько ослабел его голос, которого не подавал одиннадцать суток. — Я убежал, мама. Найдут — расстреляют… К тому же убил человека…

— Что ты господь с тобой! — перекрестила его оробевшая мать. — Что же теперь будет, дитятко?

— Хлеба, — простонал Шилов. — Две недели ничего не ел. Грибами да черникой в лесах перебивался. Обессилел.

— Где же ты, Мишенька, столько пропадал?

— Скрывался в лесу, мама. Думал — засада в хуторе.

Мать принесла хлеба и картошки, оставшейся от ужина.

Шилов не чистил ее и почти не жевал — глотал целиком, но много есть побоялся. Как бы добротная пища не повредила голодному желудку:

— Унеси, а то все съем.

Убирая со стола, Татьяна Федоровна спросила:

— Как же ты, дитятко, ушел?

— Саша отпустил в санчасть. Он командир, — и рассказал все по порядку — от первого до последнего шага, пока не постучал в окно.

— А почто ты, Мишенька, убил этого Евсея? Взял бы лодочку, да и переехал. Греха бы на душу не брал.

— Была у меня такая задумка, мама. Весла помешали. Видел, как вечером Евсей тащил их в сторожку, и не поехал один — пошел за веслами. И хорошо сделал. Была гроза. Молнии сверкали. Светло, как днем. А река-то широкая, да пересохла. Плоты на той стороне видно. Тут-то я и подумал. А вдруг старик выйдет из сторожки, заметит меня на плотах да утром к начальнику училища. Курсант лодку угнал. Значит, переправился, не утонул. А в городе нет. Где курсант? Дезертировал. Тогда все пропала. Поймают. А так-то надежнее. Утонули, мол, двое, с рыбаком. Поди ищи.

Мать соглашалась с сыном, но вспомнила, что сын хорошо плавает и мог бы вообще не трогать ни лодки, ни старика:

— А вплавь, дитятко?

— Нельзя, мама, вплавь…

— Почто нельзя-то?

— Саша отпускал меня больного. А с приступом аппендицита кто поплывет? Нужна лодка. Я сказал Саше: рыбаки перевезут. Лодка на берегу. Куда девался больной? Переплыл да еще в грозу. Значит, не бальной. Тут-то как? Вот и навел командиров на ложный след. Пристроил пилотку к душегубке Евсея — пускай думают, где я. У них — большие головы. Конечно, утонул…

— А и верно, дитятко, — согласилась Татьяна Федоровна, довольная тем, что сын так ловко одурачил военных. — Теперь Сашу судить станут?

— Может, и станут…

Валентина не хотела встречать брата и даже не встала с постели. Натянув на голову одеяло, она вслушивалась в сдержанную речь матери и сына и плакала, пока Татьяна Федоровна не накинулась на нее с упреками:

— Чего ревешь, дуреха? — подошла к ней мать. — Радоваться надо.

— Вот и радуйся, — высунула голову Валентина. — Он славный хомут на тебя надел. До гроба не скинешь. Будешь ходить в упряжке дезертирской матери да оглядываться, — Прикуси язык, воронуха. Он тебе брат.

— Нет у меня больше брата! — соскочила Валентина.

— У всех братья, как братья. А у меня — дезертир, и убийца. Не хочу иметь такого брата.

— Не серчай, доченька, — принялась уговаривать мать.

— Другого брата не будет, а этого на фронте могли убить.

— Лучше б его убили…

Шилова затрясло от таких слов Валентины:

— Ладно, сестра. Спасибо. Не ожидал, что ты так встретишь брата.

— А какая еще нужна дезертиру встреча — с духовым оркестром?

— Хватит издеваться! — прикрикнул на нее Шилов и спустился в подвал.