Ершов не "нагрянул" ни завтра, ни послезавтра, ни в другие дни будущей недели, потому что его не было в живых. Об этом хорошо знала Татьяна Федоровна, и с приездом Светланы из города ее потянуло домой.

— Мария Михайловна, голубушка, — плаксивым голосом сказала Татьяна Федоровна, — не обессудьте. Но я пойду домой. Раз не приехал наш дорогой гость — не буду вам мешать… Простите, милые…

Откланявшись хозяевам, Татьяна Федоровна закрыла за собой дверь и воровато прошмыгнула на большак. Увидев, что на дороге никого нет, она, как лошадь, настеганная кнутом, понеслась к Кошачьему хутору, чтобы предупредить сына, что исчезновение Ершова принимает серьезный оборот и что на поиски подключился уголовный розыск. Она готова была вырвать язык безногому инвалиду, который три года назад при покупке билета на "Шеговары" подвел ее однажды. Это тот самый инвалид. Теперь он сообщил милиции, что видел Ершова, дав в ее руки козырь — искать Ершова в здешних местах, а не на всем пути следования из воинской части…

Открыв наружную дверь в сени, Татьяна Федоровна вставила в петли засов, дернула за скобу второй двери и на цыпочках вошла в горницу.

— Мишенька! — окликнула она сына и прислушалась.

Из открытого голбца донеслось всхлипывание, ворчание

и снова всхлипывание. Спустившись с коптилкой в подвал, Татьяна Федоровна застала сына лежавшим лицом вниз.

Похоже, что он плакал. Услышав шаги матери, Шилов поднял голову и грязным кулаком размазал по щеке слезы.

— Что, дитятко? — робко спросила Татьяна Федоровна. — Ты бледный, как смерть. Глядеть-то на тебя — душу травить…

— Мама… ведь я убил Сашу, — чуть слышно прошептал Шилов и, как помешанный, соскочил с топчана. — Мне кажется, что я убил своего брата. До сих пор не могу опомниться, как я решился на такое злодеяние. Ведь Саша на фронте спас мне жизнь. Три дня тащил на себе и не бросил.

— Ну, полно, Мишенька, — пыталась успокоить его мать. — Ты же сам этого добивался… Не расстраивайся. Бог тебя простит.

— Добивался, а теперь каюсь. Ты тоже виновата. Ты сделала из меня убийцу. И твои руки в крови… Что ты писала ему на фронт?

Татьяна Федоровна будто не слышала упреков сына и с тревогой сообщила ему об уголовном розыске и безногом инвалиде, который видел Ершова на перроне. Шилов красными глазами уставился на мать:

— Значит, ищут? Я хорошо его захоронил… Не найдут…

— Дай боже, — перекрестилась Татьяна Федоровна. — Ты уж, дитятко, хоть мне расскажи, как ты его… На душе легче будет…

Шилов не удержался от соблазна разделить на двоих с матерью преступление и этим облегчить собственные страдания от греховной тяжести содеянного. Стараясь совладать с собой, он взял себя в руки и начал сбивчиво рассказывать об убийстве бывшего друга детства Саши Ершова.

Утром, когда Татьяна Федоровна, помолившись, ушла к Сидельниковым готовить стол к приезду Ершова, Шилов позавтракал, надел черные очки, взял с собой отцовские именные часы, чтоб точно знать московское время, перепорхнул задворками в лес и пошел по тропинке, по которой в детстве ходил с Ершовым на Вондокурские луга, к осокорям, искать стрелы грома.

Несмотря на раннюю пору, солнце высоко уже поднялось над горизонтом и, проникая в лесную чащу, ныряло, как в омут, в промежутках между кронами вековых елей и дремучих пихт, сопровождая неторопливого пешехода.

Пройдя к полянке, окруженной со всех сторон кудрявыми березками и шумными осинками, он остановился. Молодые листья, шелестевшие на ветру, пахли медом. Шилову показалось, будто ранние цветы, усыпавшие полянку, прятали он него яркие венчики, над которыми беспрестанно гудели пчелы и шмели. Вдохнув пряного утреннего воздуха, настоявшегося на запахах летних цветов И душистых трав, он увидел в розово-белом кипении черемуху, купавшуюся в желтой пыльце, перемешанной с туманом, и подошел к черемухе.

Сорвав веточку с кистью белых цветов, Шилов поднес ее к губам, потянул носом, чихнул, снова поднес, но вдруг вспомнил, куда он идет, и сердце его ожесточилось. Бросив веточку под ноги, он безжалостно растоптал ее и быстрыми шагами направился к волчьей яме.

В половине девятого, как раз в то время, когда Светлана прибежала на вокзал и не застала Ершова, успевшего вскочить на подножку отходящего пригородного поезда, Шилов уже был на месте.

Убедившись, что за ночь никто не потревожил его ловушки, он выбрал раскидистую ель, находившуюся метрах в двух-трех от ямы, и устроил наблюдательный пункт. Достав из наружного верхнего кармана пиджака часы, он забрался под лапы могучего дерева, где лежал камень, и, стоя во весь рост, установил слежку за тропинкой. Он видел в обе стороны не менее, чем на сто шагов, и прохожий не мог ускользнуть от его острого взгляда. Теперь для него оставалось одно — ждать своей жертвы… И Шилов ждал…

Не спуская глаз с того места, откуда должна появиться жертва, он начал гадать, которая из двух наметок плана убийства Ершова наиболее подходящая. Та и другая исключали неожиданностей, и Шилов надеялся на полный успех. Если Ершов сам провалится в яму. Шилов спустит на него камень. Хуже, если он обойдет яму или переберется через бурелом. Для этого у Шилова — нож с выбрасываемым лезвием. Удар наносится сзади, в спину, и труп спускается в яму. А сверху — осколок валуна — камень.

Пока он взвешивал наметки и устранял лишние детали, на тропинке показался Ершов. В правой руке он нес фуражку с артиллерийским околышем. Левой — придерживал сдвинутые лямки вещмешка, висевшего на плече. Ершов был одет в новенький китель с золотыми погонами и шагал довольно быстро, слегка прихрамывая. Пять орденов и шесть медалей, вытянувшись в линию, красовались на его груди, колыхаясь и позвякивая в такт размеренному шагу.