— Это, ну, понимаете, как развлечение, как сходить в кино, и всегда с серьезными людьми. Шишками. Может, некоторые из них и были священниками, но когда мы проводили время вместе, они всегда носили светскую одежду, и у меня появлялось чувство, словно это — наша тайна. Мне всегда нравилось то, чем я с ними занималась, ну, почти со всеми, ну, вы меня понимаете.

— Вы ложились с ними в постель.

— Понимаете, это не всегда происходило в постели. Мы и еще кое-что делали. Но мы всегда молились.

— А монсеньор Карузо? С ним ты тоже занималась любовью и, гм, прочими вещами в необычных местах?

— С Лукой? В необычных местах?

Она хихикнула и, как мне показалось, первый раз за всю беседу оживилась.

— О нет, вы не поняли. Не с ним. Мы просто разговаривали. Много разговаривали. Он считал, что я веду себя неправильно. Он говорил, что люди пользуются мной. В глубине души я знала, что он был прав, но понимаете…

Среди других женщин, чьи имена значились в записной книжке Карузо, две не представляли собой ничего особенного. Одна была пожилой дамой, заручившейся помощью Карузо, чтобы найти работу мужу. Другая была на последнем месяце беременности. Похоже, Карузо ее венчал, и она искренне сожалела о том, что он не сможет крестить ее ребенка.

Полицейская работа трудна, тяжела и неблагодарна. Но потом я встретил Терезу Лонги. Первые несколько минут, после того как я вошел в ее офис в Сиене, средневековом городе, примерно в трех часах езды на север от Рима, она молчала, притворяясь, что изучает рентгеновский снимок головы, прикрепленный на подсветке на стене.

— Это темное пятно — мозговая опухоль.

Она постучала по снимку карандашом.

— Я несколько часов рассматривала снимок, думала о нем. Я вижу ее даже без рентгена. Я поворачиваю ее в уме то так, то этак, рассматриваю со всех сторон — спереди, сзади, сбоку, ищу, как можно на нее повлиять. Но возможности нет. Никакой. Это смертный приговор. Шесть месяцев, а может, только четыре.

— Мне очень жаль, — сказал я. Но я не был пациентом, я искал убийцу, того, кто столкнул Луку Карузо с купола собора Святого Петра. Тереза Лонги казалась достаточно для этого сильной.

Я сказал:

— Если вы знаете, зачем я пришел, то не буду вам долго докучать.

Она впервые посмотрела на меня. Умна, холодна. Ей хватит духу совершить убийство.

— Вы здесь, чтобы спросить обо мне и Луке Карузо?

Как она узнала? Что, совесть нечиста?

— Я облегчу вам задачу, капитан… Вы капитан?

— Брат. Я просто брат.

— Брат-сыщик. Оригинально.

Она холодно улыбнулась. Она прекрасна, но внутри что-то скрывает. Тревога? Нет. Раздражение.

— Очень хорошо, брат. Признаюсь, Лука был моим любовником. Мы выросли в одном городе и знали друг друга с детства. Мы стали любовниками, когда нам было четырнадцать лет. Он стал священником, я выучилась на врача. Он отправился миссионером в Латинскую Америку. Когда он вернулся и начал работать в Ватикане, мы снова начали встречаться.

Она бросила на меня гневный взгляд. Язвительная. Дерзкая.

— Мы оставались любовниками до самой его смерти. Я любила его. Мне плевать, кто об этом узнает. Если хотите, можете напечатать это в «Оссерваторе Романо», [74] брат-сыщик.

— Вы виделись с Карузо перед смертью? Когда-нибудь поднимались с ним на купол Святого Петра?

— Нет, увы. Было бы чудесно заняться там любовью. Но мы виделись не чаще четырех-пяти раз в году, когда удавалось урвать несколько дней, чтобы провести их вместе. В горах, на пляже, где-нибудь подальше, если получится. Никаких священников, никаких хирургов. Просто мужчина и женщина. Мы могли заниматься любовью ночью и днем. В Риме — почти никогда.

— Понимаю.

Я подумал, что она — одна из самых красивых женщин, каких я когда-либо встречал.

— Сомневаюсь, что вы вообще что-нибудь понимаете. Это был рай. Блаженство. Какое-то время я была замужем, но Лука был единственным мужчиной, которого я действительно любила.

— Мне очень жаль.

Она набросилась на меня.

— Вы думаете, что священник не должен любить, брат? Ложиться в постель с женщиной? Вы что, один из тех, кто так считает? Разве не об этом вы думаете в одиночестве поздно ночью, представляя, как это может быть? Я скажу вам: это волшебно, чудесно; это — счастье. Уходите и не мешайте, у меня горе.

— Если вы докажете мне, что вас не было в Риме, когда погиб ваш друг, я уйду, и вы никогда меня больше не увидите, профессор.

Она ждала чего-то подобного от человека, вроде меня.

— В те выходные я была в Милане, на конференции. Она полистала ежедневник на столе и выписала телефон.

— Поговорите с профессором Ди Рьензо или с любым другим.

— Вы не можете назвать кого-нибудь, кто, возможно, хотел причинить вред монсеньору Карузо? Того, кто знал о вас двоих, например? Кого это могло оскорбить?