— Италия — современная страна, брат. Никого, за исключением нескольких стариков в Ватикане, не волнует, спит ли женщина со священником или священник с женщиной.

И она была права. Так же, как и в том, что в день смерти Карузо находилась, где и сказала, в Милане.

— Значит, никто. Никто не мог…

— Скорей всего это мог быть «цветочник». «Цветочник» убил Луку.

От ее слов у меня перехватило дыхание. «Цветочник»? Она быстро все поняла.

— Вы должны знать о нем, брат-сыщик. Вам разве никто не рассказывал? Никто из друзей Луки? Хотя, может, он им не говорил. Каждый месяц кто-то присылал Луке домой красный цветок.

— Мне никто об этом не рассказывал.

— Досадно. Цветы присылали с открыткой, каждый месяц — одна и та же открытка.

— Что в ней было написано?

— Там не было слов. Только нарисованная от руки картинка. Изображение дымящегося пистолета.

— А Лука… монсеньор Карузо говорил, что это значит?

— Он говорил, что это — напоминание о старом долге.

— Он давно получал эти открытки?

— Около года, кажется. Может, дольше. Вам следует с этим разобраться.

Я молча кивнул, и она продолжила:

— А сейчас прошу прощения, брат-сыщик. У меня пациент.

Я был уже у двери, на душе было тяжело, когда она вдруг обратилась ко мне мягко, почти извиняясь:

— Вы молитесь, брат?

— Каждый день, профессор.

— Помолитесь о нас, пожалуйста.

Она посмотрела на меня, сильная и гордая, но ее голос был тихим.

— За меня и Антонию.

Она показала на рентгеновский снимок.

— Это наша дочь, моя и Луки. Антонии семнадцать. Скоро она будет мертва, так же как и ее отец. Я не верю в вашего Бога, брат, но буду молиться, чтобы Он разрешил мне встретиться с ними.

Обнесенный стеной комплекс зданий на холме недалеко от Ватикана свидетельствовал как об историческом достатке, так и о слабости церкви в нынешние времена. Несколько десятилетий подряд эта огороженная территория была шумным учебным центром для семинаристов из Нового Света, которые готовились стать священниками. Большей частью там учились американцы, но были канадцы и несколько латиноамериканцев из Мексики и с Карибских островов. Почти в каждой епархии епископ отбирал среди будущих священников самого талантливого, чтобы отправить на учебу в Рим. Они становились избранными — будущие лидеры своей церкви дома и связующие нити между католиками Северной Америки и Ватиканом, когда минули пять веков подозрений и недоверия ко всему, что исходило из Нового Света.

Когда-то, чтобы поступить сюда, надо было пройти жестокий конкурс. Но к тому времени, когда двадцатый век медленно, но верно подошел к своему концу, как и в большинстве других центров подготовки священников в Риме, в этом учебном заведении классы опустели, часть здания была закрыта, а прием существенно сократился. Церковь, поднаторевшая больше в искусстве латания дыр, чем выстраивания чего-либо заново, отреагировала на это, изменив название колледжа на «Руководящий центр», и стала устраивать там конференции ученых и чаще всего скучных церковных деятелей, объяснявших друг другу, почему количество священников уменьшается, в то время как число католиков по всему миру растет день ото дня.

Я направлялся к Центру, с трудом взбираясь на крутой холм в благословенной тени приближавшегося вечера, которая перемежалась с солнечными бликами от протекавшего внизу Тибра. Пока я поднимался, мимо меня непрерывной вереницей плавно скользили большие седаны с кондиционерами, до отказа набитые церковными бонзами. У высоких решетчатых железных ворот полыхали вспышки фотографов и толпились поклонники церковных знаменитостей. Я обнаружил четыре микроавтобуса телевизионщиков с блестящими серебряными тарелками на крыше и шумную компанию репортеров, проходивших проверку на металлоискателе. На проводимом в Центре заседании руководителей миссий присутствовал и Треди, но я бы не стал выбиваться из сил и, пыхтя, лезть на холм только ради папы. Моего ранга не хватило бы даже для того, чтобы сидеть в конференц-зале, если бы не одно обстоятельство: меня пригласил туда Густаво Видаль.

Тем утром мы разговаривали по телефону так, словно были почти друзьями. Его высокомерие и враждебность исчезли. Мы оба были людьми папы, работавшими в одной команде; об этом и свидетельствовало изменившееся отношение Видаля. Дела могли бы обстоять совсем по-другому, если бы Треди переговорил с кем-нибудь из нас раньше.

— Я только что с самолета, но правила этикета требуют моего участия сегодня вечером в собрании согласительной комиссии Его святейшества, — объяснил Видаль. — Мне очень нужно поговорить о Карузо и «Ключах». У меня большие новости из Южной Америки, требующие принятия мер. Мы должны действовать быстро. Как только Его святейшество прибудет, у нас, возможно, будет несколько спокойных минут.

В конференц-центре, в водовороте оживленной толпы светил церкви, шнырявших репортеров и оставшихся семинаристов этот маленький священник чувствовал себя совершенно свободно, даже властно.

Видаль приветствовал меня abrazo. [75]

— Прошу извинить за некоторую суматоху, — сказал он. — Папа встречается наедине с некоторыми из епископов, но все успокоится, как только он сядет в конференц-зале.

Несколько минут мы прогуливались, и, когда молодой Диего Альтамирано проходил мимо, осматриваясь поверх голов, я познакомил их, машинально заговорив по-испански.