— Итак, на каком этапе находится наше расследование, Паоло? — спросил Галли, попивая кампари после очередного бесплодного и длинного дня. — Мое начальство интересуется…

— Скажи, что мы изучаем один глубоко религиозный момент в нашем расследовании.

— Что это значит?

— Мы молим о чуде.

Все, что у меня было в действительности, — это образ порядочного человека, которым был при жизни покойный и с которым я познакомился, когда тот уже лежал на мраморном полу в базилике Святого Петра. Карузо, по-видимому, был провокационным, даже радикальным мыслителем. В Ватикане его считали весьма успешным человеком не столько за тома его работ, сколько за то, что многие люди полагали, будто он пользуется благосклонностью нового папы. Он был создан курией, ладно, зато в принципиальных семейных и социальных проблемах он был гораздо ближе к огромной массе католиков, чем к консерваторам курии, многие из которых — остатки команды витавшего в облаках Поляка.

Скучный список разногласий внутри церкви в новом веке ничем не отличался от такого же списка последних десятилетий века ушедшего — разногласия только обострились. Десятки миллионов католиков при молчаливой поддержке тысяч священников бунтовали против запрета искусственных мер контроля над рождаемостью, против отказа разведенным и заново вступившим в брак католикам в таинстве причастия, против настойчивого требования безбрачия священников, против отказа признавать священников-женщин и против отказа в таинстве причастия христианам прочих конфессий. Треди — и это было разумно — не стал сразу браться за решение какой-либо из этих проблем в самом начале своего правления.

То, что люди рассказывали мне о Карузо, подтверждалось компьютерными файлами, которые я просматривал до сих пор: дерзкий, дальновидный, идущий в ногу со временем. Но на тех же дискетах были и другие файлы, не менее убедительно подтверждавшие противоположные заявления, изложения непримиримых консервативных позиций, скорее подходивших «Ключам» и им подобным, чем — и в этом я не сомневался — моему другу папе. Возможно, когда я заберу у семинариста остальные файлы, у меня появится ключ к разгадке.

Я мысленно собирал эту головоломку, но раздался телефонный звонок, и Тилли ураганом ворвалась в мою жизнь. Не в первый раз, Господь свидетель, и не в последний.

— Крестоносица Райт целой и невредимой вернулась из языческих земель и милостиво взирает на твое печальное лицо, брат Пол.

— Тилли! Когда ты приехала? С возвращением.

— Заходи, полюбуешься на мой потрясающий новый плед, и мы чего-нибудь выпьем. Это приказ.

— С удовольствием.

Я не много успел рассказать о Тилли и, откровенно говоря, подумывал, что вовсе умолчу о ней, но в конце концов решил, что раз уж этот мой рассказ должен стать чем-то вроде детоксификации, очищения организма, то, наверное, мне нужно постараться быть честным.

Мы с Тилли были близки, но встречались урывками. Любовью я бы это не назвал, однако между нами было нечто большее, чем чувство, которое может возникнуть у постоянно разъезжающей журналистки и домоседа из религиозного братства.

Бывало, что Тилли отсутствовала несколько месяцев, иногда подолгу жила в Риме, но мы редко виделись, разве что время от времени она приглашала меня на кофе. Она никогда не рассказывала мне о своих мужчинах, но я всегда знал, когда в ее жизни появлялся или исчезал очередной приятель. С годами мы с Тилли хорошо узнали друг друга. Кто-нибудь сказал бы, что даже слишком хорошо.

Тилли жила в старом палаццо недалеко от площади Испании. Само по себе ее жилище ничего особенного не представляло, но там была великолепная терраса с видом на старую Испанскую лестницу, спускающуюся на площадь от проспекта Тринита деи Монти, одно из лучших мест, где можно наблюдать за людьми и наслаждаться ежедневной игрой звуков в римских сумерках.

Она позвала, и я преодолел четыре крутых лестничных пролета, будучи в пограничном состоянии между самоуверенностью и агонией. Входная дверь была открыта, поэтому я вошел и прошел на террасу. На Тилли были сандалии и какое-то просторное платье в восточном стиле. В знак приветствия она поцеловала меня, но как-то по-сестрински, и я сразу понял, что здесь есть еще кто-то.

— Добро пожаловать домой. Где ты была?

— В Каире, затем в Аммане, потом в Анкаре, в общем, галопом по Европам. У меня до сих пор голова кругом идет, — сказала Тилли, подводя меня к своей гостье. — Мария Лурдес Лопес дель Рио, внештатная журналистка, а этот пират — брат Пол, ангел-хранитель Ватикана и представитель духовенства.

Она была латиноамериканкой и выглядела просто потрясающе.

— Buenas tardes, [55] — сказала она с улыбкой.

— Что будешь пить, Пол? — командным голосом спросила Тилли.

— Бурбон, пожалуйста.

Латиноамериканка была невысокого роста, стройная, ее черные волосы были коротко подстрижены, а макияж искусно оттенял фиалковые глаза, так что они казались бездонными. Мы пожали друг другу руки. Ее рукопожатие было полно жизни и энергии; более чем просто крепкое, спортивное.

Но в ней что-то было… я где-то видел ее раньше. И только хотел спросить, о чем она пишет, как вдруг все понял. Спортивное рукопожатие. Ну конечно.