Одет Тютя был в сшитое из грубой мешковины рубище — рваное и бесформенное. Сквозь многочисленные прорехи нехитрого балахона тускло поблескивал металл. Какие-то ржавые и не очень железки. Консервные банки, коробочки, втулки, гайки, пластинки, шестеренки… Все это связано проволокой в путаную подвесную систему, крепившуюся под одеждой прямо на голое тело.

— Мира вам и благодати, добрые дяденьки, — заговорил Тютя, прислонившись к решетке.

— И тебе того же, Тютя, — усмехнулся в усы Бульба. Настроение сельмашевца, избежавшего встречи с Погремуном, заметно улучшилось. — Как делишки?

— Ох, плохо, дяденька, плохо… — легко пустил слезу странный гость. Утерся грязной рукой, оставив на щеке темный развод. — У Тюти свечки кончились. Тютя шел, как слепой. Темноту щупал. Долго шел. Страшно было Тюте. Устал Тютя. Открой решеточку, дяденька, а? О-откро-о-ой…

— Почему его Тютей зовут? — шепотом спросил Илья у Бульбы.

— Да потому что…

— Тю на тя! — Гость вдруг резко дернул решетку. — Да открывай же скорее, дяденька! Тю на тя! Тю на тя!

И — снова жалобно заныл:

— Открыва-а-ай…

— Вот по этому самому, — хмыкнул Бульба. — «Тю на тя» у него любимая присказка. В смысле «тьфу на тебя». Короче, прозвали дурачка Тютей Приблажным. Он теперь ни на что иное и не откликается.

— А Приблажный почему?

— Поговоришь с ним немного — сам поймешь. Он вроде как юродивый. Раньше жил на синей ветке, а теперь вот и к нам, на красную, частенько захаживает. Типа проповедует…

Бульба пренебрежительно фыркнул, выразив свое отношение к «типа проповедям» Тюти.

— И его пропускают?

— А почему нет? Вреда от него никакого, только народ веселит. Да и про «синих» интересности всякие рассказывает.

«Уж не Тютя ли разносит слухи о синей линии, которыми сельмашевцы пугают друг друга?» — подумал Илья.

— От убогого этого — ни горячо, ни холодно, — продолжал Бульба. — Беспокойства не доставляет — и ладно. А надоест — выгнать всегда можно. Так вот Тютя и бродит между станциями. Кто чего подаст — тем и живет.

— Открыва-а-ай! — все канючил Тютя, дергая решетку. — Дяденька, открывай, тю на тя! Тютя спешит! Тюте дальше идти нужно.

Мощная решетка лишь чуть поскрипывала, зато под Тютиным балахоном вовсю звенело железо.

— А это у него что такое? — спросил Илья.

— Вериги, — ответил Бульба. — Сам сделал, сам нацепил. Говорит, что никогда не снимает. Хотя кто его знает.

— Дя-я-яденька, тю на тя!

Бульба подошел к решетке:

— Ну, чего буянишь, Тютя? Не видишь: нет дороги дальше. Станция закрыта. Возвращайся назад.

— Тюте не надо назад. Тюте надо вперед. Тюте надо…

Юродивый всем телом повис на решетке.

— Очень надо…

— Да куда тебе надо, дурень? Ты и так уже почти до конца ветки дошел. Дальше только Орджоникидзевская.

— Туда надо, туда, — оживился Тютя. — Вразумить гнездо порока надо. Пока время есть. И вам тоже истину открыть надо, слепцы несчастные.

Бульба неодобрительно покачал головой:

— Недовразумлялся еще? Мало тебя били орджоникидзевские?

Повернувшись к Илье, Бульба пояснил:

— Постоянно туда ходит. Учит орджоникидзевских жизни. Они терпят-терпят, а потом накостыляют хорошенько, вывезут на дрезине и бросят где-нибудь в туннеле. Тютя уползет, отлежится немного — и опять на рожон лезет.

— Надо, надо Тюте, — ныл Приблажный. — Спасать надо. И их, и вас, и всех. Беда везде потому что. Смертушка скоро везде будет. Во всем метро так будет.

От слов юродивого веяло тоской и непоколебимой уверенностью. А ведь и Оленька тоже говорила о смерти, которая вскоре заполнит метро…

— Тютя идет и рассказывает людям, что делать. А люди Тютю не слушают.

— Погоди-ка. — Бульба вдруг посерьезнел. — А ты вообще, откуда идешь-то, Тютя?

— Оттуда. — Тютя махнул рукой куда-то себе за спину.

Да, очень исчерпывающий ответ…

— И на каких станциях был?

— На разных. И на синей ветке, и на красной.

— И что там сейчас творится?

— Ай, плохо, дяденька, все плохо. — Тютя снова заплакал, размазывая грязь по лицу. — Большая саранча в городе.

— Муранча? — переспросил Бульба.

— Тю на тя! Саранча, — упрямо возразил Тютя. — Тютя знает.

— Ну, хорошо-хорошо, — закивал усатый сельмашевец. — Пусть будет саранча.

Потом Бульба задал еще один вопрос — осторожно так, ласково: